Генри Лайон Олди 
Чудовища были добры ко мне

Циклоп – 1

Текст предоставлен Авторами http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=4243965
Аннотация

Однажды в подземельях Шаннурана, где властвует чудовищная Черная Вдова, сошлись трое: мальчик Краш, приемный сын Вдовы, великий маг Симон Пламенный и авантюрист Вульм из Сегентарры. Двадцать лет спустя судьба вновь сводит их вместе. Мальчик вырос, откликается на прозвище Циклоп и носит кожаную повязку, закрывающую лоб. Маг после битвы с демоном тяжело болен — и вынужден искать помощи у Циклопа. Что же до авантюриста, то он хорошо усвоил, что лишь драконы смеются последними. Зимой, в снегах, заваливших мрачный город Тер-Тесет, этой троице будет жарко. Гибнет настройщица амулетов Инес ди Сальваре, которую болезнь превратила в чудовище, и Циклоп — верный слуга Инес — решает продолжить исследования хозяйки, над которыми смеялись сильнейшие волшебники округи…
Роман «Циклоп» авторы посвятили Роберту Говарду, одному из отцов современной фэнтези. Впрочем, декорации «меча и магии» лишь оттеняют реалистичность повествования. Первая книга романа включает в себя также рассказы «Сын Черной Вдовы» и «Принц тварей» — картины прошлой жизни героев.

Генри Лайон Олди
Циклоп.
Книга 1. Чудовища были добры ко мне

И ветра жгучего как лед запомнил я порыв,
И темной пропасти в ночи зияющий обрыв,
И путников, бредущих в ад, покорных как рабы,
И с Пращуром бессмертным бой у самых Врат Судьбы.
Я смехом злым не провожал испуганных дриад,
И темноглазый поводырь со мной спускался в ад.
Но смерть отринула меня, не впавшего во грех,
И по Великому Пути прошел я дальше всех.
Р. Говард, «Вознаграждение»

— Он должен нас видеть, — сказал Конан. — Но почему не нападает? Он легко может пройти через это окно.
— Он нас не видит, — ответил жрец. — Он охраняет дверь, к которой ведут узкие ступени. Его изображение передается через систему зеркал. Видите эти медные трубки?
Мурило стало ясно, что жрец опередил свое время на века. Конан же просто счел все это магией, и даже не попытался понять что-либо из объяснений Набонидуса.
Р. Говард, «Полный дом негодяев»

Пролог

Он ненавидел эту лестницу.
Циклоп шел медленно, считая каждый шаг. Щербатые ступени потешались над ним. Словно орда нищих попрошаек, уложенных внахлест на бесконечный пандус, разинула рты в хохоте — да так и окаменела. Не слишком удачное сравнение, да. Циклоп был мало склонен к риторике базарного поэта, торгующего своей болтовней в кабаках: пять монет за сонет, а нет денег, так налейте кружку вина. Другое дело, что двадцать лет жизни бок о бок с Красоткой скажутся даже на дубовом чурбане. Сам не заметишь, как начнешь ронять перлы красноречия.
«Перлы, — подумал он. — Ну и словечко…»
На стенах копошились светляки. Мерцали слабыми, зеленоватыми огоньками. Светляков было много, их россыпи напоминали остатки ковра, в прошлом — богатого, яркого, но с годами превратившегося в драные лохмотья. Трепеща усиками, орда перемещалась вниз, к ступеням, и даже на ступени, пожирая тень Циклопа. На лестнице сделалось светлее, огни разгорелись от сытости. Стал слышен тихий скрежет жвал — так меч покидает ножны, окованные по краю металлом. От звука кости начинали мерзко вибрировать, и затылок ломило. Я устроил им пир, думал Циклоп, стараясь держать поднос ровнее. Здесь уже давно, кроме меня, никто не ходит. Трижды в день, если не чаще, я кормлю их моей темнотой. В остальное время светляки сидят на голодном пайке, довольствуясь тенями перил, а то и своими собственными. О да, моя тьма — лакомство. Сколько ни ешь, ее меньше не станет.
На подносе дышала ароматным паром чашка жирного бульона. Сверху, в желтых промоинах, плавали три ломтика моркови, тонкие, как лепестки розы. Перстень Газаль-руза, вспомнил Циклоп. Маслянистое, тусклое золото. Морковный турмалин, в оправе из паучьих лапок. Красотка настраивала этот перстень, как музыкант — лютню. Подкручивала колки-невидимки, брала беззвучные аккорды, вслушиваясь в тишину, ловя мельчайшую, недоступную грубому уху фальшь. Турмалин менял цвет, подергиваясь по краям болотной кромкой. Для морковки — гниль. Для камня в перстне Газаль-руза — естественное состояние, дарующее силу. За этим маг и пришел, за это платил.
— Скупердяй, — вслух сказал Циклоп. — Мог бы и накинуть…
Рядом с чашкой на керамическом блюдце лежала половина вареного цыпленка. Пригодится, если у Красотки сегодня есть зубы. Если нет, на еще одном блюдце лежала другая половина цыпленка, освобожденная от костей и хрящиков, перемолотая в кашицу. Кубок с горячим вином, сдобренным пряностями. Сталкиваясь краями, посуда звякала в такт шагам. Чашка, два блюдца, кубок, на четвертый этаж, и не разлить, не обронить. Когда-то он, дурень набитый, завидовал волшебникам, чьи башни гордо высились над городами. Семь этажей. Десять. У Газаль-руза — дюжина. Против нашей четверки — жалкой, достойной насмешки…
Сейчас Циклоп радовался ничтожеству башни Красотки.
«Циклоп? — обрадовался мясник, когда он пришел в лавку за цыплятами. — Хошь в лоб?» Не обращая внимания, Циклоп сделал заказ. Да, и говяжьей вырезки тоже. И баранью ногу. «А правда, — не унимался мясник, ловко управляясь с ножом, — что если дать тебе в лоб, мир перевернется?» Правда, кивнул Циклоп. «А если попробовать?» Валяй, согласился Циклоп. Мир перевернется, и твоя лавка рухнет в ад. Демоны возликуют. Они поставят тебя на разделку грешников. Мясник загоготал. «Я им разделаю! — лавка содрогалась от воплей. — Грудинка шлюхи! Рулька скряги! Огузок мужеложца…» Здоровенный детина, похожий на матерого вепря, по прихоти богов вставшего на дыбы, честный муж и заботливый отец уймы сопляков, мясник обладал уникальным чувством юмора. Шутку про мир и лоб он повторял при каждом визите Циклопа, год за годом, и всякий раз смеялся, как впервые. Сунуть кулачищем — да хоть пальцем! — Циклопу в лоб, скрытый широкой повязкой из кожи, мясник никогда не пытался. Напротив, если Циклоп отвечал хоть парой слов, шутник сбрасывал цену и давал все самое свежее.
— И в долг, пожалуй, даст…
Светляки дожрали тень до самых каблуков. Скрежет утих, сменившись шелестом. Циклоп остановился. Площадка, за которой через два пролета начинался последний, четвертый этаж, служила ему местом отдыха. Узкое окно, похожее на бойницу, он изучил до мелочей. Царапины на кипарисовом подоконнике. Белила откосов содраны по краям. За окном кипела метель. Зима удалась ветреной, снежной. Белые хлопья метались в неистовстве пляски, превращая мрак в кипящее молоко. Слипались в причудливые фигуры, вскидывались до небес, чтобы мигом позже рассыпаться колючей крупой. Гул бурана складывался в мелодию, сводящую с ума путников, застигнутых вне дома. Умостив поднос на подоконник, Циклоп высунул руку наружу. Ладонь обожгло холодом, пальцам стало мокро. Он подождал, пока рука не замерзнет окончательно, затем приложил ладонь ко лбу. Даже через кожаную повязку зима пробралась внутрь. Приятно, вздохнул Циклоп. Газаль-руз, конечно, тот еще жмот, но окна — его работа. Красотка, более известная в городе как Инес ди Сальваре, так не смогла бы. Даже когда была в силе… Рамы нет, стекол нет, ставни отсутствуют — дыра дырой, а в башню проникает лишь свежий воздух. Строго в меру, не выстуживая жилье. Поначалу голуби и летучие мыши разбивались насмерть, упорствуя в желании залететь в проем. Вскоре привыкли, оставили дурную затею. Впрочем, если кто из обитателей башни захочет выпрыгнуть наружу, сведя счеты с жизнью — скачи без забот, путь свободен.
«У Газаль-руза тоже есть чувство юмора, — подумал Циклоп. — Мясник узнал бы, сдох бы от зависти.»
Остаток пути он преодолел быстрым шагом.
В спальне Красотки царил сумрак. Единственная свеча, укрепленная в розетке бронзового шандала, старалась, как могла. Воск стекал жирными слезами, пламя трепетало на кончике фитиля. Но один, известное дело, в поле не воин. Красотка лежала, забившись под одеяло. Она бы, наверное, спустила и балдахин, сумей Инес дотянуться до шнурка.
— Бульон, — весело объявил Циклоп. — Лучший в мире…
Веселья не получилось. Он вообще плохо справлялся со своим голосом.
— Оставь на тумбочке, — донеслось из-под одеяла. — Уходи, дурак.
— Я оставлю, — в первую очередь Циклоп оставил потуги казаться бодрячком. — И уйду. И ты не прикоснешься к еде. Потом я вернусь, принесу свежее, оставлю, уйду, и так по кругу. Нет уж, дорогая. Лучше я сам покормлю тебя. И вынесу ночную вазу. Там есть, что выносить?
— Есть, — мрачно доложила Красотка. — Днем я слезла на пол. И даже забралась потом обратно. Подвиг, да? Все подвиги, мальчик мой, совершаются одинаково: тебе нужно, и выбора нет…
Поднос лег на тумбочку. Забрав ночную вазу, Циклоп вышел из спальни, вернулся на площадку, где любовался метелью, выплеснул нечистоты в окно, мало заботясь о последствиях — еще один подарок Газаль-руза — и побрел обратно. Красотка сегодня не в духе. А когда она была в духе? Хорошо хоть, сходила по нужде. Надо будет принести лохань, натаскать теплой воды и обмыть ее. Позже, когда она поест. Бульона Красотка выпьет, хоть горы рухнут, хоть реки повернут вспять. И подогретого вина. «Ты осла переупрямишь, — злилась Красотка. — Ты утес башкой прошибешь. Сукин ты сын, гранитный лоб…» Он кивал и держал ложку с едой у ее рта. Если, конечно, в тот момент у нее был рот.
— Сейчас есть, — сказал Циклоп, задержавшись перед дверью. — Разговаривает. Значит, есть…
Вышло двусмысленно. Раз есть рот, значит, будем есть.
Зайдя во второй раз, он услышал то, что пропустил мимо ушей при первом появлении — музыку. Из темно-фиолетового кристалла звучал клавесин, опираясь на басовитое гудение «гидры»: водяного органа. Острые, легкие всплески — дождь, летний грибной дождь плясал на обманчивой поверхности омута. Зима снаружи злилась, не в силах добраться до призрака лета. Красотка слушала музыку, как иной дышит. Отними — умрет. Когда Инес ди Сальваре еще была здорова, в башне вечно толклись свирельщики, лютнисты, флейтисты, лирники; на втором этаже, в зале, стояли клавикорды из красного дерева, похожие на гроб. Если музыканты не приходили, Красотка пользовалась кристаллами, сберегающими звук: сердолики из Партени, сегентаррские топазы, дымчатые или голубые, аметисты Высокого Серпола — фиолетовые «сумерки», вроде того, что звучал сейчас. Музыка, вспомнил Циклоп. Музыка, и Красотка над очередным жезлом или перстнем, принесенным ей в починку. Это помогает, говорила она. Я четче вижу связи. Чую скрытую мощь; знаю, как ее высвободить. Вот, смотри: пальцы Красотки порхали над жезлом, украшенным бирюзой с рубинами, и камни начинали светиться, меняя оттенки, выстраиваясь наилучшим сочетанием.
«Я смотрел, — с грустью кивнул Циклоп. — Поначалу смотрел. Позже начал помогать. Музыка? Нет, ерунда. Я не нуждался в звуке или тишине. Просто там, где сельский дуралей чешет затылок, я тер лоб. Мне хватало…»
— Корми, — позволила Красотка. — Чтоб тебя…
В углу висел рукомойник. Циклоп вернул вазу под кровать, ополоснул руки и присел с подносом у ложа. Прямо на пол — ему, долговязому, так было удобнее. Приспустив одеяло до подбородка, Красотка следила за кормильцем. Метаморфозы почти не затронули ее головы. На вид лет сорок — сорок пять, тонкие черты, копна рыжих волос. Местами блестит седина. И рот на месте. Единственная часть лица, которая возникала и исчезала, не сообразуясь с какими-нибудь очевидными ритмами.
— Подвинься, — велел Циклоп. — Ближе. Сумеешь?
— Да уж не сдохла еще…
Одеяло улетело за кровать. Красотка вряд ли желала этого; просто тело скверно подчинялось ей. Увидев это тело, кто угодно сбежал бы из спальни, во всю глотку призывая на помощь; кто угодно, только не Циклоп. Насмотрелся, привык. Казалось, шутник-мясник взял части, принадлежащие вроде бы человеку, и сложил в заковыристую головоломку. Руки, растущие из лопаток, на манер ощипанных крыльев. Ноги коленями внутрь. Правая начинается выше левой, сразу от нижних ребер. Вдоль бедра выросла жесткая щетина. Грудь клином, по-птичьи. Таз выгнут арфой. Под кожей спины торчат позвонки странной формы. Луковицы храмовых куполов, кулаки бойцов; горные пики, изгрызенные ветром… Пальцы, длинные и суставчатые, находятся в беспрерывном движении. За ритмом следить опасно — уснешь. Голова чересчур тяжела для тонкой, хрящеватой шеи. Из плеч растет, пожалуй, стебель заморской травы, грозя обломиться в любой миг.
Жук? Зверь? Морская тварь из пучин?
— Чудовище, — подсказала Красотка.
Она читала его мысли, как открытую книгу.
— Чудовища всегда были добры ко мне, — улыбнулся Циклоп. — Пей бульон…
И взялся за чашку.
Она выпила бульон. И вино. И цыплячью кашицу съела. Циклоп втихомолку беспокоился: он отвык от такой покорности. Чаще приходилось уламывать до последнего. Биться за каждый кусок и глоток, как солдаты сражаются за родную землю. Нет, про себя сказал он. Я не дам тебе умереть от голода и жажды. Я переупрямлю осла и пробью башкой утес. Ты сделала человека из хищного, бестолкового звереныша. Из мальчика ты сделала юношу, а потом мужчину; ты дала мне приют, тепло в метель, покой в бурю — волшебство, равного которому я не знаю. И я продлю твои дни, надеясь на чудо. Чудеса — твоя вотчина, Красотка. Вот и старайся, живи…
— Курятина осталась? — спросила она.
— На костях. Я тебе разберу…
— Разбери, порадуй старуху. Только чуть-чуть…
О да, она читала его мысли, как книгу.
Пока он возился с цыпленком, отслаивая мясо от тонких, хрупких косточек, разделяя его на волокна, Красотка пыталась устроиться поудобнее. То и дело она стонала — еле слышно, сдерживая себя. Метаморфозы не прекращались ни на миг, но временами они затихали. Так волк прячется в засаде, чтобы выскочить в самый неожиданный момент — повалить, вцепиться клыками в глотку. Краем глаза Циклоп видел спину Красотки. Позвонки, пугающие разнообразием, смещались в невозможные для человека стороны. Часть плеча расплавилась, как медь в тигле, а когда восстановилась — плечо сделалось раздвоенным и остроконечным, будто колпак шута. Шея сократилась: стебель травы налился соком, разбух сытой пиявкой.
— Тебя покормить?
— Дай сюда. Я сама…
Циклоп отошел к окну, не желая видеть, как она станет есть сама. Снаружи ярилась вьюга. Мир сжался в белом, хрустящем кулаке. Съежился до размеров слабо освещенной спальни, отрицая все остальное. Бешеный кисель, молочная пена. Где-то там прятался Тер-Тесет: дома, улицы, площади. И дальше — Сегентарра, Шаннуран… Разум соглашался, но чувства отказывались верить. Нет ничего, кроме двоих людей, которые давным-давно не вполне люди. Скоро исчезнем и мы, думал Циклоп. Кулак сожмется до конца, и я отдохну.
— Я натаскаю воды. Будем мыться.
— Позже, — заупрямилась Красотка. Чистюля до мозга костей, она мылась при любом удобном случае, пока могла это делать без посторонней помощи. Когда же метаморфозы зашли слишком далеко, чистюля превратилась в замарашку. — Здесь слишком холодно.
— Врешь.
— Холодно.
Врешь, одними губами повторил он.
— Не спорь со мной! Ты смотрел перстень Газаль-руза?
— Да.
Турмалин, оправленный в золото, остался в прошлом. Речь шла о другом перстне. Дерево, прочней стали, выгнутое троицей змеиных колец. В пасти змеи — нешлифованный гранат. О кольцах Злого Газаля ходили легенды. Меряя землю из конца в конец, он привозил драгоценности со всех краев света. Отыскивал добычу в мертвых пирамидах, проникал в руины храмов, затерянных в джунглях. Это было опасно даже для сильного мага, но игра стоила свеч. Находки впоследствии доводилось подгонять под Газаль-руза — Красотка выполнила уйму его заказов. Циклоп дивился, как можно шевелить руками, обремененными грудой металла и камней. Кое-кто, разделив удивление Циклопа, проверял охотника за перстнями на прочность, и отправлялся в преисподнюю — до скончания веков помнить, каким шустрым бывает Злой Газаль в миг опасности.
— Справишься?
— Да.
— Когда сделаешь, принеси мне. На всякий случай.
— Не доверяешь?
— Принеси. Хочу поверить, что еще жива.
— Жива! — заорали из угла. — Жив-жив-ва!
На жердочке, в клетке из прутьев, сидела Дура — сипуха Красотки. Охристо-рыжие крылья, казалось, выточил резчик из пейзажной яшмы. А небрежный владелец статуэтки — ах, я такой неловкий! — засыпал оперение Дуры жарким пеплом. Белоснежная грудка, лицевой венчик тоже белый, в форме сердечка. Под глазами — перышки цвета ржавчины. Хорошо знакомый с попугайскими манерами сипухи, Циклоп остался равнодушен к птичьим воплям.
— Жив-жив-ва!
— Спасибо, — шепнула Красотка. — Спасибо, дурочка…
— Дур-ра!
— Дай ей цыпленка…
Взяв кусочек мяса, Циклоп бросил его в клетку. Дура есть не спешила. Она склонила голову влево, затем вправо, как если бы чего-то ждала. Циклоп подошел ближе. Лицевой венчик Дуры потемнел, изменился. На Циклопа смотрел он сам — маленький, хищный, крылатый. Обычно сипуха без труда копировала черты его лица. Сегодня же она поступила иначе: лицевой венчик превратился в зеркало, отразив Циклопа. Отражение вышло сомнительным, с искажением перспективы. Впрочем, Циклоп и раньше не числил себя в красавцах. Резкие морщины, похожие на ножевые порезы. Нос чуть свернут набок. Сухие губы плотно сжаты. Щеки запали, скулы торчат двумя буграми. Лоб от бровей до корней волос скрыт кожаной повязкой. Была в лице Циклопа странная несообразность — чужой человек долго вглядывался, пытаясь догадаться, что здесь не так, и в конце отводил взгляд, сообразив, что негоже пялиться на собеседника.
— Цып-цып-ля! — выкрикнула сипуха.
Птицы рождаются из яиц. Дура родилась из табакерки. Яшмовая табакерка стояла между двумя жезлами, отданными в настройку, когда Красотка доверила завершение работы Циклопу. Помнится, он вгляделся, сдвинув повязку вверх, ощутил привычное жжение в центре лба… Когда жезлы перестали вибрировать, табакерка больно клюнула Циклопа в щеку. «Поздравляю!» — рассмеялась Красотка. Протянула руку, и новорожденная сипуха вспрыгнула ей на запястье. Циклоп еще долго размышлял, остался ли в Дуре табак. Учитывая остальные таланты сипухи, это было бы сущим пустяком.
— Цып-цып… — птица замолчала, нахохлилась. — Кто здесь?
— К нам гости, — сказал Циклоп. — Дура не ошибается.
— В метель? Надо вовсе лишиться ума…
— Я спущусь, встречу. А после будем мыться.
На выходе из спальни ему захотелось оглянуться. Он не сделал этого, сам не зная, почему, и до конца жизни очень жалел о своей сдержанности. Все чудилось: он стоит на пороге, еще скорее здесь, чем там, и Красотка глядит ему в спину, тайным женским чутьем догадываясь, что сейчас произойдет, и готовясь к неизбежному. А он, болван, выскакивает прочь и бежит вниз по лестнице, которую ненавидит, от женщины, которую любит.
Ступени.
Как мальчишка, он прыгал через две сразу.
Стук дверного молотка раздался, едва Циклоп выбежал в холл. Нервный, раздраженный стук. Впору поверить, что гость не явился только что, а колотит в дверь с утра. Заказчик? Нашел время…
— Открываю!
Лязгнул засов. Заскрипели петли, которые давно следовало бы смазать. Холод ворвался в башню. Обхватил могучими ручищами, прижал к ледяной груди. Вдали, радуясь, хохотал буран. Громоздил сугроб на сугроб, тряс косматой сединой. Смерчи гуляли вокруг четырехэтажного строения, шатались хмельными забулдыгами. Поземка ринулась под ноги, лизнула щиколотки Циклопа. Он не сдвинулся с места. Во тьме, перед входом маячила высокая фигура, укрытая тьмой и снегом, будто карнавальным костюмом. Гость, как и Циклоп, оставался неподвижен — гвоздь, вбитый в хоровод метели.
— Кто здесь?
— Я, Симон.
За дверью стоял Симон Остихарос, один из клиентов Красотки. Плащ на бобровом меху тяжко обвис под грузом налипшего снега. Обвисли и поля войлочной шляпы. Симон втянул голову в плечи, словно черепаха — в панцирь. Изо рта вырывались клубы пара. Всем весом он налегал на длинный, изогнутый на конце посох, более напоминавший пастушью клюку. Руки мага были без перчаток. Что вынудило Симона в такую погоду бросить собственную башню и отправиться в неблизкий путь, оставалось загадкой.
— Впустишь? — спросил старик.
Циклоп посторонился, давая магу войти. Закрыл дверь, вернул засов на прежнее место. Снаружи гремел разочарованный вой — зима упустила добычу. Тысяча волков сетовала на злодейку-судьбу. Тысяча волков умоляла о добыче, в чьих жилах течет теплая кровь. Циклопу даже захотелось ринуться прочь — подальше от гостя, во вьюжную круговерть, и сгинуть там, утешив волчью тоску.
Странное желание, подумал он.
Долгое время Симон молчал, глядя на Циклопа. С плаща, с полей шляпы текло — в тепле снег быстро превращался в воду. А может, сказывалась природа Симона, прозванного меж магами Пламенным. Будучи в игривом расположении духа, Красотка утверждала, что на старце хорошо жарить яичницу.
— Хочешь сделать заказ? — спросил Циклоп.
Симон не ответил.
— Перстень? Жезл? Камень в навершии посоха?
Гость онемел. В глубине его глаз тлели крохотные огоньки.
— Браслет? Диадема?
— Ты, — ответил Симон. — Мой заказ — ты.
И добавил сварливо:
— Ты не пригласишь меня в кабинет?
— Я не продаюсь, — ответил Циклоп. — Следуй за мной.
В кабинете он дождался, пока Симон повесит шляпу на оленьи рога, укрепленные поверх дверного косяка, и бросит плащ на кресло. Обивка промокнет, но это пустяки. Зато огни во взгляде Пламенного — пустяками их назвал бы лишь безумец. «В чем дело? — лихорадочно соображал Циклоп. — Мы плохо выполнили какую-то работу? Нет, Симон давненько не прибегал к нашим услугам. Если что, уже всплыло бы. Я его обидел? Когда? Чем?! Неужели он шутит? Скорее дно морское встанет выше гор, а мясник забудет про мой лоб, нежели зануда Остихарос прибегнет к шуткам…»
— Они молчат, — хрипло бросил Симон, усаживаясь в свободное кресло. Посох лежал у него на коленях. — Годы идут, а они молчат. Маги, подобные мне. Еще бы! Заказы выполняются, как раньше, и хоть солнце угасни! А я такой старый… Я еще помню, что значит дружба. Долг, любовь… Где Красотка, Циклоп? Что ты сделал с ней?
— Она наверху. Плохо себя чувствует.
— Отведи меня к ней.
— Инес никого не принимает.
— А если я хочу сделать заказ? Лично?!
— Говори со мной. Я приму твой заказ, и передам Инес.
Маг протянул озябшую руку к камину. Дрова, лежавшие за решеткой, вспыхнули. Слабый дымок потянулся вверх. В кабинете запахло благовониями: так горит сандал. Вздохнув с удовлетворением, старик взял с изящного столика кружку, где плескался остывший чай. Солдатскую, оловянную кружку — Циклоп вечно бил хрупкую посуду Красотки, и предпочитал что-нибудь понадежнее. Над кружкой начал куриться пар, чай быстро закипел. Старик отхлебнул кипятка, затем еще раз. Серая кожа на руке Симона потемнела, приобрела зернистую фактуру, став похожей на гранит — выветренный, в трещинах и разводах. Циклоп знал: почему. Старый маг дорого заплатил за победу над Шебубом Мгновенным, отродьем Сатт-Шеола — шесть лет, минувших после схватки, победитель надеялся самостоятельно избавить свою руку от демонских эманаций, мало-помалу обращавших плоть в гранит, и сдался лишь на седьмом году, осознав близость смерти. Спас его Циклоп, равной мерой распределив лишний камень по всему телу Симона, и тем продлив жизнь старику. Лечение Циклоп повторял каждые два года, иначе убийственная эманация Шебуба опять скапливалась в руке. Симон, конечно же, помнит, кому он обязан исцелением. Сделает ли это мага благодарным? Удержит от опрометчивых поступков?
Вряд ли.
— Однажды ты спас меня. Не знаю, как, но спас, — маг сгорбился. Голос его звучал еле слышно. Так трещит дерево в ночном лесу, и треск тонет в буране. — Мне бы не хотелось убивать тебя. Сейчас я поднимусь к Красотке, и ты не станешь мне препятствовать.
— Инес не принимает, — повторил Циклоп.
— Ты упрям. Твоим лбом можно прошибать скалы.
— Вы с Инес очень похожи. Вам, и еще одному мяснику не дает покоя мой лоб.
— Какому еще мяснику?
— Забудь. Подать тебе горячего вина?
— Я поднимусь к ней в любом случае. С твоего разрешения, или через твой труп. Видишь ли, я полагаю, что Инес мертва. Что ты убил ее, и теперь принимаешь наши заказы, прикрываясь ее именем. Всем наплевать, кроме меня. Что ж, я привык к одиночеству.
— Инес жива.
— Если она жива, ты поработил ее. Нашел способ, извернулся. Держишь взаперти. Возможно, даже заточил ее душу в кристалле. Пользуешься ее репутацией, как вор — чужим добром.
— Это не так.
— Пусть она сама подтвердит мне, что я ошибаюсь. Я долго медлил, Циклоп. Мне стыдно за каждый миг промедления. Ты был любовником Красотки? Не лги мне! Конечно же, был. Я тоже — так давно, что это кажется сном. Если бы ты знал, сколько ей лет на самом деле… Я иду наверх, а ты жди здесь. Или беги, если чувствуешь за собой вину. Метель скроет твои следы. Когда я вернусь, будет поздно бежать.
— Ты никуда не пойдешь.
— Надеешься остановить меня? Плохо же ты знаешь Пламенного…
— Плохо, — согласился Циклоп. — Но у меня есть одно преимущество.
— Молодость?
Симон улыбнулся. Видно было, как мало он ценит чужую молодость.
— Я о другом, — сказал Циклоп. — Ты меня не знаешь вовсе.
— Двадцать лет ты живешь здесь. Я видел тебя сотню раз.
— Видеть и знать — разные вещи. Ты видел меня и раньше, прежде чем я объявился у Красотки. Забыл, Пламенный? Ясное дело, забыл. Хочешь выяснить, что ты еще забыл?
Маг встал. В глазницах Симона полыхал костер. Встал и Циклоп — в дверях кабинета. Повязка на его лбу почернела, сморщилась. Миг, и кожаная лента вспыхнула, сгорая дотла. Пепел осыпался на щеки и подбородок, делая Циклопа братом-близнецом сипухи. Только Дура сидела в клетке, а Циклоп был на свободе. Матовый камень в центре лба проснулся, наливаясь млечным сиянием. Полная луна, ведьмин манок; радужный опал в розетке из лепестков живой плоти. Ни один рубин или сапфир не мог похвастать лучшей оправой. Под кожей от камня во все стороны тянулись жилы — синие, вздувшиеся от напряжения. Черви, змеи; часть их собралась у висков в неприятные жгуты.
Освещенное камнем-луной, морщинистое лицо Циклопа — убежище теней — сделалось юным, и оттого ужасным.
— Испытываешь меня? — рассмеялся маг.
Хохот Симона — голос вьюги — наполнил кабинет.
— Меня? Симона Остихароса?!
— Ты останешься здесь, — прохрипел Циклоп.
Он уже чуял все необходимое — так зверь чует ароматы леса, так музыкант слышит звучание оркестра. Известняк башенных стен. Гранит облицовки. Ломовой плитняк фундамента. Мрамор статуй на втором этаже. Бриллианты, изумруды, аметисты в перстнях и жезлах, оставленных для настройки. Нефритовое панно в зале для приемов. Лалы и багрово-красные гранаты — цепочка капель земной крови, утопленная в навершии Симонова посоха. Камни, камни, камни. Даже левая рука Остихароса, в которой камня было больше, чем хотелось бы магу, вплела свое пение в общий хор. Глаз во лбу пульсировал, как маяк, готовый в мгновение ока созвать к берегу эскадру кораблей — и бросить их на врага.
— Прочь!
Циклоп остался на месте. Третий его глаз потемнел, налился тревожным багрянцем. Отсветы далекого пожара исказили черты лица Циклопа — не юноша, но мальчик, похожий на голодную крысу. Кабинет поглотила тишина, лишь трещали дрова в камине. И в этой тишине, готовой в любой миг смениться грохотом катастрофы, оба мужчины услышали, как кто-то скребется в закрытую дверь. Звук был слабый, болезненный. Первым опомнился Циклоп. Забыв о Симоне, об опасности, исходящей от взбешенного мага, он рванул дверь на себя — и упал на колени, боясь прикоснуться к тому, что вползало в кабинет.
— Ты, — прошептала Красотка. — Помоги…
И Симону, собрав последние силы:
— Я жива. Он не виноват.
Она ошиблась. Она уже не была живой. Лестница, которую так ненавидел Циклоп, добила Красотку. Каким чудом женщина, ставшая чудовищем, исковерканная и давно забывшая, что значит двигаться по-человечески, спустилась вниз по щербатым ступеням — и думать не хотелось. Циклоп отнес ее, всю в кровоподтеках и ссадинах, на диван, ткнулся лбом, пряча грозное сияние, в живот Красотки — и тихонько завыл. Он не знал, что буран стих, что снежные волки захлопнули пасти и поджали хвосты, что метель улеглась в сугробы, и один-единственный Циклоп воет сейчас в кулаке зимы, над трупом, способным испугать самого отчаянного храбреца.
Могла ли Инес ди Сальваре желать лучшей погребальной песни?

* * *

— Мы ее похороним, — много позже сказал Циклоп.
— Да, — кивнул Симон.
— Сегодня. Сию минуту.
За стеной расхохоталась воспрявшая было вьюга. И онемела, когда Пламенный согласился без споров:
— Да.
— Я расскажу тебе все. Теперь можно.
— О да, — сказал Симон Остихарос в третий раз. — Теперь, я вижу, можно.

Глава первая
Изменник, который мечтал стать грузчиком

1.

Янтарный туман укутал его в кокон из мягчайшего, невесомого пуха. Туман искрился, как снег на солнце. От огоньков-блесток все тело слегка покалывало. Было щекотно и приятно. Да, наверное, приятно. Он не мог подобрать другого слова. Кокон покачивался, словно колыбель или рыбачья лодка, унося Танни… В море? В небо? В таинственные страны, что лежат за Громовым океаном?
Сквозь туман и щекотные искорки проступили смутные тени. Танни вгляделся — и задохнулся от восторга. Он летел! Летел над холмистой равниной, а внизу гуляли радужные сполохи. Высокие травы колыхались под теплыми поцелуями ветра. Цветы, клонясь друг к другу, блестели морским перламутром. Казалось, это дышит сама земля. Дышит, шевелится…
Ой, они и вправду движутся!
Земля собралась складками лохматой шубы. Бугры-исполины, с подножия до вершины заросшие цветной шерстью, обступили Танни со всех сторон. Один из склонов треснул ближе к макушке, трава-шерсть расступилась, и на мальчика в упор уставился огромный глаз-изумруд со смоляным провалом зрачка в середине. Лопнул второй склон, третий… Глаза-камни смотрели на Танни. Рубины и аметисты, опалы и ониксы мерцали, беседуя между собой и оценивая добычу.
Они живые, живые!
Холмы-одноглазы плавно меняли очертания. Истекали складками мохнатых шкур, выпячивали наружу шишковатые вздутия; из них выстреливали ростки, диковинные и жуткие — лапы? руки? клешни? И все это в полной, абсолютной тишине. Уши Танни наглухо залили воском. Сердце — зверек, пойманный в западню — отчаянно билось в клетке ребер: не убежать, не спрятаться!
Ближайший отросток устремился к янтарному кокону. Аспидно-черный глаз глядел прямо в душу Танни. Мальчик замер, как кролик перед змеей, не в силах пошевелиться. В глубине гагатовой пропасти мерцала россыпь золота — искры, похожие на звезды. Бездна засасывала жертву в себя, Танни падал, замирая от сладкого ужаса…
Щупальце проникло в кокон и коснулось мальчика.
Черная бездна схлопнулась.
Муха в паутине, он задергался, закричал, но пух-янтарь набился в рот, глуша крик в зародыше. Танни лишь разевал рот, как выброшенная на берег рыба. Мгновения текли, свиваясь в скользкую удавку, в чешуйчатое тело змеи. Но удавка медлила сдавить горло, а змея не спешила жалить. Вокруг царила безвидная тьма. Неужели возврата нет?! Где золотые огоньки-звезды, где искрящийся омут, куда он падал? Все сгинуло. Лишь щупальце никуда не исчезло. Вместо того, чтобы схватить Танни, сжать в скользких объятиях и утащить в пасть холма, оно лежало на лбу мальчика. Узкая прохладная ладонь успокаивала, ободряла, вселяла надежду…

* * *

— Доброе утро, Танни.
Он медлил открыть глаза. Танни узнал и голос, и ладонь. Госпожа Эльза приходила к нему каждый день, по три-четыре раза. Самая лучшая девушка на свете! Ну да, она старше Танни. Он — простой парень из портового квартала, а она — настоящая сивилла! Ну и что? Он все равно ей скажет, что она — лучшая на свете! Обязательно скажет. Только не сейчас. Вот поправится, и когда будет уходить…
Танни замер под одеялом, боясь шевельнуться. Он всегда замирал, когда Эльза по утрам касалась ладонью его лба, мечтая, чтобы прикосновение длилось вечно.
— Ты уже проснулся. Хватит притворяться.
В голосе сивиллы прятался смех. Прохладная ладошка исчезла. Танни со вздохом открыл глаза. Оба: здоровый, правый, и левый, что больше не видел. Пришлось моргнуть разок-другой, чтобы комната перестала расплываться. Смотреть одним глазом было непривычно. В первые дни Танни то и дело промахивался мимо ложки или кружки с целебным отваром, не соразмеряя расстояния. Позже дело пошло на лад.
Ничего, скоро он привыкнет.
— Доброе утро, госпожа.
Сивилла разрешила звать ее просто «Эльзой». Танни день за днем собирался с духом, но так и не отважился на этот подвиг.
— Опять «янтарь» снился? — участливо спросила Эльза.
В голосе ее больше не было смеха. Танни загляделся на девушку. Мягкий, невозможно правильный овал лица; едва заметный пушок — как на нежной кожице персика — на щеках, чуть тронутых румянцем. Губы, созданные для улыбок и поцелуев. Густые волосы цвета спелой пшеницы перехвачены на лбу лентой с золотым тиснением. А какие у нее глаза! А какие… Танни опустил взгляд ниже, зарделся, что маков цвет, и наконец вспомнил: ему задали вопрос.
— Ага! Сначала — будто я лечу. А вокруг туман…
— Жидкий янтарь?
— Да. Потом — холмы с глазами. Лезут, щупальца тянут…
Ужас бултыхнулся в животе ледяным комом, но сразу растаял. Это был только сон! Все хорошо, все просто чудесно! А скоро будет еще лучше — когда он встанет на ноги и начнет меняться.
— Такие сны всем снятся. Их навевает Янтарный грот.
— Я помню. Вы говорили, госпожа. Я изменюсь, и сны уйдут.
— Так и будет. Я принесла тебе завтрак.
— Каша? Здорово!
— Ну-ка, сумеешь встать? Я помогу.
— Спасибо, госпожа. Не надо, я сам.
Танни очень хотелось ощутить прикосновение Эльзы. Нет, нельзя. Он — мужчина. А скоро станет мужчиной-силачом. Уж до стола-то он сам дойдет! Тайком ощупав бедра, Танни убедился, что полотняные штаны, выданные ему хмурой бабкой-сиделкой, никуда не делись — и, резким движением сбросив одеяло, сел на лежанке. Голова закружилась, но Танни не подал виду. Спустил ноги на пол, сунул забинтованные ступни в широкие «топтуны» из войлока. Со второй попытки ему это удалось. Накинув на плечи тулупчик, кисло пахнущий овчиной — им Танни укрывался поверх одеяла — мальчик в сотый раз удивился: «Как Эльза не мерзнет? Горячая, должно быть…» В каморке госпитального барака, по счастью, отдельной, гуляли сквозняки. Жаровенка в углу воевала с ними без особого успеха. Мало кто соглашался на размен  зимой. Это считалось дурной приметой. Но отец Танни сражался за каждый грош, и зимняя скидка перевесила суеверие.
— Хочешь, я возьму тебя под руку?
— Нет, — буркнул Танни, едва сдержав вожделенное «хочу!»: — Что я, маленький?
Маленький или большой, вставал он с превеликой осторожностью, держась за стену. Шершавое дерево под ладонью — не загнать бы занозу! Голова кружилась, в единственном глазе на миг потемнело. Накатила дурнота. Не отнимая рук от стены, он сделал шаг. Противно заныли пальцы на ногах. Пальцев у него больше не было, но он до сих пор чувствовал их. Пока мальчик лежал, отсутствующие пальцы не болели, только чесались.
Иногда Танни казалось, что он даже шевелит ими.
Ходить без пальцев было трудно. Танни качало, как дерево в бурю. Приходилось ковылять раскорякой, ступая на пятки. Грохнешься на пол перед сивиллой — стыдоба! Мужчина, называется… Ничего, он справится. Лекарь обещал, что со временем и Танни притерпится, и походка наладится. Второй шаг… третий… Ухватившись за край стола, крепко сбитого из неструганых досок, Танни опустился на табурет. Выдохнул с облегчением. Получилось! Вчера он, помнится, упал. Но после, когда Эльза ушла, заставил себя проделать путь от лежанки к столу и обратно десять раз. Пока не уверился, что больше не упадет.
— Молодец, — улыбнулась сивилла. В ее улыбке дремали мир и покой. — Ты быстро идешь на поправку. Три-четыре дня, и отец заберет тебя домой. Ладно, завтракай. Днем я еще загляну.
— Когда?
— Пока не знаю. Не скучай!
Скрипнула дверь. Была сивилла — и нет ее. Танни снова вздохнул. Сможет ли он когда-нибудь двигаться так же легко? Конечно, со временем он привыкнет ходить беспалым. А еще ему обещали сделать особые башмаки. Вчера приходил сапожник, бородач разбойного вида. Снимал мерку — как с благородного. Гордись, говорил. Тебе, сопляку, обувь по ноге делают, на заказ! Уходя, подмигнул: «Надейся, парень! Старый Шуан не подведет. Такую обувку тебе сварганим — горным козлом скакать будешь!» Танни едва сдержался, чтобы не показать сапожнику кукиш. Грузчику горным козлом скакать ни к чему. Вот равновесие держать — это да. Отец говорит: сила — хорошо, но без верного баланса в нашем деле — каюк.
Каша была вкуснющая, с салом и морковью. Хлеб — белый, воздушный, только из печи. Как у господ! Не зря отец кучу денег за размен  отвалил. Семь лет копил… Вот отвар целебный — дрянь редкостная! Горький, и воняет… Надо пить, велел себе Танни. Иначе лишнюю седьмицу в госпитале проваляешься. Тут, правда, кормят на убой, и Эльза, опять же…
Но лучше уж поскорее домой!

* * *

С раннего детства Танни знал, кем станет, когда вырастет. Грузчиком в порту, как отец. Впрочем, временами он, как все мальчишки, хотел стать моряком. Завербоваться в армию и дослужиться до сотника. Пойти в ученики к королевскому магу Амброзу Держидерево. Да мало ли! Но Танни был парнем рассудительным. И безоговорочно верил отцу, который объяснил: не каждый корабль возвращается домой. Гибель в пучинах Громового океана, или от лихого удара пиратской сабли — скверная участь. А за солдатами смерть приходит еще чаще. Об ученичестве у королевского мага вообще забудь. Слыхал, небось, сколько народу к Амброзу в науку просится? И что, многих он взял за десять лет? Ни одного! Думаешь, тебе повезет?
Держи карман шире!
Отец был прав. Грезя о приключениях и дальних странах, битвах и колдовстве, Танни в глубине души знал: это мечты. Пустые мечты. Он станет грузчиком. Тоже, кстати, неплохо. Вон отец какой сильный! Да, стражнику платят больше, а про чародея и говорить нечего! Зато грузчики в море не тонут, и на войне их не убивают, и колдовскими молниями не жгут. Работы в порту — навалом. Верный кусок хлеба и кружка пива.
О том, что Танни уготована особая судьба, отец сообщил сыну два года назад. Для начала спросил:
— Знаешь, кто такие изменники?
— Ага! — радостно кивнул Танни. Отец с ним беседовал редко, и каждый раз был на вес золота. — Калеки! Которые лучше здоровых! Их в Янтарный грот водят. А потом что-нибудь отрезают. И они… — мальчишке не хватало слов. — Они меняются. Кто сильнее делается, кто ловчее, кто еще чего. Как Марк-ювелир!
Марк-ювелир был в городе человеком известным. Сам король заказывал у него украшения для супруги и фавориток. Двор же в очередь выстраивался за побрякушками.
— Верно говоришь, — согласился отец. — Особенно насчет силы. Силы человеку проще добавить, чем зоркости глаз или чуткости пальцев. И стоит дешевле, я узнавал. Мы с мамой уже давно деньги откладываем. Еще пару лет, и соберем тебе на размен.
— Мне?! На размен?!
— Хочешь сильнее меня стать?
— Хочу!
— А зарабатывать втрое-вчетверо против моего?
— Х-хочу… — промямлил Танни, заподозрив подвох.
— Ты не просто грузчиком станешь. Ты станешь самым сильным, самым лучшим! И денег получишь — кучу! Я всегда мечтал, чтоб тебе лучше моего жилось. Богаче, счастливей! Мы с твоей мамой мечтали… — отцу не хватало слов. Он обнял сына за плечи: — А теперь у нас есть Янтарный грот! Есть сивиллы! Теперь — сбудется. Обязательно сбудется!
Отец погрозил тяжелым кулаком неведомо кому. Он смеялся, но по отцовскому лицу текли слезы. У Танни ёкнуло сердце. Почему отец плачет?
— А что… — горло на миг перехватило. Мальчик с трудом проглотил застрявший в глотке комок. — Что мне отрежут? Чтоб я стал сильным?
Лицо отца потемнело, застыло. Казалось, грубые черты Якоба-грузчика вытесали топором из мореного дуба.
— Что-нибудь. Не очень нужное.
— Что?!
Отец глядел в сторону.
— Я спрашивал, но сивиллы не сказали. Это мы в Янтарном гроте узнаем, когда тебя туда приведут. Может, ухо. Или пальцы на ноге. Ты, главное, не бойся! У грузчика руки-ноги должны быть на месте! Иначе как работать? Сивиллы понятливые, лишку не оттяпают. Страшно? Ну да, страшно. Если б можно было без этого, одним колдовством… Не кисни, парень! Отрежут какую-нибудь ерунду, все заживет. Зато силы привалит — на пятерых! Ямлака видел? Эдма-бугая? Оливера? Вот где силища! Аж завидки берут… Они все через Янтарный грот прошли. Ха! Зарабатывают — каждый за четверых! Мы ж с мамой для тебя…
Ямлак, Эдм и Оливер трудились, как и отец, в порту. Танни слышал от старших ребят, что они — изменники, но значения по молодости лет не придал. Он вспомнил кряжистую, могучую фигуру Ямлака. Человек-гора! Спина и плечи грузчика бугрились чудовищными узлами мышц, словно под кожу напихали прибрежных валунов. Точно, у Ямлака правого уха нет. И хромает он: чуть-чуть, еле заметно. Рожа страшенная… Если Танни так изуродуют — лучше не надо! Эдм-бугай и впрямь похож на быка, только без рогов. Во рту половины зубов недостает. В драке выбили? Или это после размена? Еще шрам на шее — жуткий, словно Эдму хотели голову отрезать, да передумали.
Нет уж, Танни себе голову резать не даст! Даже если она на месте останется.
Зато Оливер вполне человек. Жилистый, свитый из канатов. Руки — клещи. Монеты на спор в трубочку скручивает, будто весенние листики. Потом раскручивает, как было. Вцепится в тюк, в пять раз больше самого Оливера, как муравей в добычу — и тащит, волочит. Все у него, вроде, на месте. Лысый, правда, и бровей нет, и бороды. Голос тоненький, свирельный. Вот если Танни станет, как Оливер, тогда да! На такое любой согласится…
Отец продолжал говорить, убеждать. Слова скользили мимо ушей. Танни лишь время от времени кивал невпопад.
— Я ж для тебя… Мы с мамой…
Танни кивал.
— Разбогатеешь, свое дело откроешь…
На город спускалась ночь.
— Ну что, рад? — Отец поднялся, громко хрустнув коленями. — Я б и сам с легкой душой. Поздно мне, брат. Пусть хоть тебе судьба улыбнется. Пошли спать, богатырь?
Ночью мама плакала. Тихо-тихо.
Думала, мужчины не слышат.

2.

Покончив с кашей, Танни начисто выскоблил миску корочкой хлеба. Наслаждаясь каждым кусочком, съел морковь, которую выловил и оставил напоследок. Затем, прежним манером — держась за стену и стараясь ступать на пятки — дошкандыбал до каменного ведра с водой. Жадно выхлебал целую кружку, заливая желчную горечь отвара. В каморке барака, которую он занимал — подумать только: у него есть своя  комната! — чуть-чуть потеплело. Прежде, чем будить Танни, сивилла подкинула дров в погасшую к утру печурку, сложенную из пористого туфа, и заново раздула огонь. Теперь печка — пузатая, как купец Гидеон — будет довольно гудеть до обеда. Утренний озноб бежал с позором, а скоро тут станет совсем жарко. Живут же люди! Дров жгут — сколько захотят…
Делать было нечего. Умостившись на табурете, Танни принялся смотреть в окошко. Окно было с настоящим стеклом. Да еще, небось, колдовство наложено. Не бывает таких прозрачных стекол! Эльза сказала: так нужно, чтобы люди быстрее поправлялись и правильно менялись. И отвар для этого, и стекло. Бруски базальтовые под потолком, все в рунах. Это сколько ж знать надо, чтоб чары творить? За десять жизней не выучишь! А он еще хотел к королевскому магу в науку…
Нет уж! Наша дорога — в грузчики.
За окном кружились мохнатые белые мухи. Они рождались из воздуха, из таинственной паузы между вдохом и выдохом, и тихо ложились на землю, укрывая ее пушистым одеялом. В завораживающем танце снежинок чернели срубы соседних бараков, укрытые пухлыми шапками. Снег придавил госпитальные постройки к земле, подступил снизу и сверху, грозясь погрести под собой жалкие творения людских рук. Танни улыбнулся. Он любил снег. А когда его выпадало много — и вовсе счастье. Жаль, сейчас на улицу не выберешься. Набрать бы полные пригоршни морозного пуха, слепить упругий снежок, запустить в ворону, вышагивающую по целине с важностью бургомистра…
Теперь ему будет не до забав. Он уже взрослый. Работник. Танни и раньше не сидел без дела: помогал матери по хозяйству, бегал в порт, крутился в ожидании возле швартующихся кораблей. Отнесешь чью-нибудь поклажу на постоялый двор — заработаешь монету. В семье каждый медяк — не лишний. Но это было так, баловство. Участвовать в настоящей разгрузке ему запрещал отец. Спину, мол, сорвешь! И, ухмыляясь, напоминал два правила грузчика: ничего не брать пальцами и ничего не поднимать руками. В детстве Танни сгорал от изумления: как так можно? Ведь берут пальцами! И поднимают руками… Отец хохотал, поправляя малыша: берут руками, поднимают спиной. Со временем, глядя, как трудятся грузчики, Танни догадался, что хотел сказать ему отец на самом деле. Теперь он станет работать по-настоящему. Скрип сходен, «гуляющих» под ногами, запахи моря, смолы и дегтя, острых пряностей и ворвани; крики чаек над головой… А ты большой, ты силач — сильнее всех! Ты взваливаешь на спину тюк величиной с гору, или дубовый брус размером с колокольню. Товарищи смотрят на тебя с молчаливым уважением. Если подначивают, то без злобы. У тебя кулачищи с пивную кружку. Если таким приложиться к уху обидчика…
Драться Танни не любил, но время от времени приходилось. А когда он станет главным силачом — кто ж его задирать осмелится? Нет, отец правильно придумал насчет размена. Глаза и пальцев на ногах было, конечно, жаль. Но даже сопляки, кто ходит без штанов, с голым задом, понимают: за все надо платить. Бывает, платишь деньгами, а бывает и по-разному.
Хотя Хильде, например, ничего не отрезали.
Эх, Хильда, сбитые коленки…

* * *

…круговерть, метель, буран — пурга из лепестков, белых и розовых. Налетчик-ветер коварно проникает в сад, срывая одежды с красоток-вишен. И, не в силах удержать добычу, обсыпает весенним, шелковым снегом Танни и Хильду с головы до ног.
— Тили-тили-тесто, жених и невеста! — вопит Юсик-звоночек. Вредный малявка, он всегда орет им в спины. — Не сойти вам с места!
Хильда и Танни хохочут. Их давно дразнят «женихом и невестой». Они привыкли. Дочь зеленщика Хьюго на полтора года старше Танни, но, как ни странно, не чурается водить компанию с мальчишкой младше себя — да и с его приятелями тоже. С другими девчонками ей скучно. Она резвее Танни лазит по деревьям, таская яблоки из чужих садов, может с первого взгляда отличить лигурийский барк от даотхийской баркентины, а норхольмский драккар — от ригийской галеры, и удит рыбу в сто раз лучше рыжего хвастуна Джеронимо. А еще она красавица. У нее вечно содраны коленки. И нос облуплен от солнца. Самая лучшая девчонка на свете! Танни не обижается на «тили-тили тесто», и даже чуточку гордится.
Они стоят в тени стены. Шершавый песчаник теплый, почти горячий — солнце прогрело камень насквозь. Хильда больше не смеется. Кусает губы, сделавшись непривычно серьезной.
— Знаешь, Танни… Меня завтра в Янтарный грот ведут.
— Зачем?
— На размен.
— Ух ты! — вырывается у Танни.
Танни тоже предстоит размен. Не скоро, через год. Вспоминая об этом, он всякий раз ощущает холодок в груди. А тут надо же! — девчонка, а говорит о размене спокойно, и совсем не боится. Танни глядит на хмурую подругу, и восхищение бесстрашной Хильдой, радость за нее куда-то исчезают. Так прячутся бродячие шавки при виде бойцового кобеля.
— Кого из тебя сделать хотят?
— Невесту. Чтоб замуж, и детей рожать.
Хильда, потупившись, смотрит в землю. Теребит нефритовый кулон, подарок отца. Кулон она носит на шнурке витой кожи. Сейчас шнурок порвется, и Хильда зашвырнет темно-зеленого козленка за три моря.
— Тебе ж рано — замуж! И рожать…
— Отец сказал, я после размена повзрослею.
Танни хочет спросить, что Хильде отрежут, чтоб она стала взрослой. И не решается. Она, небось, и сама не знает. Ее в грот еще не отвели. Вместо этого он с замиранием сердца бросается в другой омут:
— За кого замуж?
— Отец сказал: за Мозеса. Сына торговца вином. А я не хочу! — отчаянно кричит Хильда. — Не хочу в грот! Не хочу за Мозеса! Он толстый! У него прыщ на носу! И изо рта воняет… Я… я, наверно, из дома убегу…
Крик угас. Теперь Хильда шепчет едва слышно:
— Только ты не говори никому!
— Могила!
Весь вечер, до самой ночи, Танни ждет Хильду возле ее дома, с дорожной котомкой на плече. Они бегут вместе. Нет, не бегут. Танни стоит, мнется с ноги на ногу, и уходит в полночь, не дождавшись. Он даже не видит, как утром родители ведут понурую Хильду в Янтарный грот.
Ее держат за руки: крепко-крепко.
В следующий раз Танни встретит Хильду через месяц, в лавке зеленщика Хьюго. Отец послал его за петрушкой и укропом. Хильда — взрослая. Очень-очень. Словно за месяц прожила лет пять, а то и больше. Девчонка с содранными коленками? Нет, девица на выданье. Бедра заметно раздались, грудь налилась соком, туго натянув ткань нового, ярко-желтого платья. Застежки из яшмы еле сдерживают напор пышной плоти. У Хильды колечко на пальце, с лиловым камешком. У Хильды сережки в ушах. И двигается Хильда плавно, медленно, как во сне.
— Привет, Хильда!
Она поворачивает голову. Смотрит на Танни, не узнавая. Но ведь это она теперь — изменница! Он-то остался прежним. Почему же…
— Это я, Танни! Ты что, забыла?
Хильда моргает: раз, другой.
— Танни? Танни… Да, я помню.
— Это же я…
— Мы вместе играли. Привет, Танни.
И молчит, глядя сквозь него, в стену. Таким взглядом не отличить драккар от галеры. А уж барк от баркентины — и подавно. Для такого взгляда, пожалуй, Танни и лишайный кот под забором — все едино.
— Что с тобой сделали?
Разговорить Хильду — проще разгрузить торговый бриг. Каждое слово приходится тащить клещами, повторяя вопросы по десять раз. Да, была в Янтарном гроте. У сивилл. Да, размен. Нет, ничего не отрезали. Вставляли в глаз медную штуку. В уголок глаза. Длинную и тонкую. Забыла слово. Проволоку? Спицу? Наверное. Больно? Не помню. Кажется, да. Давали пить сладкое, чтоб не болело. И горькое давали пить. Целый день спала. Сны? Нет. Не помню, о чем. Проснулась. Привели домой. Глаз? Глаз видит. Скоро у меня свадьба…
— Мозес! — при слове «свадьба» Хильда улыбается. Хлопает в ладоши: — Хочу замуж. Раньше? Не хотела? Дура была…
В лавке объявляется жердяй Хьюго, отец Хильды. Пялится на Танни, супит брови. Словно в грудь кулаком толкает. Готов отдать даром хоть петрушку, хоть укроп. Лишь бы непрошенный гость сгинул. «Чтоб тебя ведьмы сожрали!» — читается на лице зеленщика. Купив, что велено, Танни спешит распрощаться.
— Пока, Хильда! Увидимся!
— Пока, Танни.
Они не увидятся больше. В конце месяца Хильда выйдет замуж за жирного Мозеса. Понесет с первой ночи, и в положенный срок родит мальчика — легко, без лишних мук. Повитухи скажут: «Выплюнула!» Сын — здоровый крепыш. Вскоре после родов Хильда забеременеет вновь. Танни, прячась за дверью, подслушивает, как об этом говорят отец с матерью. «Носит на зависть… Мужнина семья от счастья лопается… и по хозяйству… Ну, дура. Так ведь молчит! Языкатые мужьям всю плешь насквозь…»
«Я не девчонка! — каждую ночь, засыпая, твердит себе Танни, как заклинание. — Мне замуж не надо! И рожать — тоже. Я стану сильным! Могучим! Буду много зарабатывать. Разбогатею. Дом куплю — большой, на целых пять комнат! Чтоб всем места хватило: и отцу с матерью, и…»
А сам думает: как оно, в Янтарном гроте? Что ему отрежут?!
Больно, небось, когда режут…

3.

Белые мухи завершили танец. Вот последние из роя опустились на землю — и, повинуясь беззвучному сигналу, облака в небе расползлись древней ветошью. Лохмотья истаяли, как по волшебству. В прореху ударило солнце. Снег заискрился мириадами серебряных блесток — смотреть больно. Левый глаз Танни ослеп, но слезы выступили из обоих. Мальчик проморгался. Снег расчертили голубые тени от голых, черных деревьев; резко обозначились протоптанные тропинки. Открылась дверь соседнего барака. Эльза? В полушубке нараспашку, с непокрытой головой — лишь лента удерживает тяжесть густых волос — сивилла плыла по снежному морю, вздымая из-под сапожек искрящиеся буруны.
Танни аж залюбовался.
Впервые он увидел сивиллу восемь дней назад. А казалось, знает Эльзу всю свою жизнь, с колыбели. «Банальность, — хмыкнул бы человек, умудренный опытом. — Так думали до тебя бессчетные тысячи влюбленных юнцов! Поэты извели на перья стаи гусей; живописцы исписали тьму полотен, и все о любви. Малыш, ты смешон…» И ты смешон, ответил бы ему Танни. Тебе только кажется, что ты мудр и остроумен. Плевать я хотел на чужую мудрость и чужой опыт. Забери себе орду поэтов и живописцев. Для меня это — впервые! Хильда? Нет, Хильда не в счет. Хотя ее я и впрямь знал с детства. Но ведь я тогда еще не встретил Эльзу!

* * *

…отец ведет его через госпитальный поселок. Танни страшно. Он очень старается не подать виду. Все уже решено. Он согласился, он все понимает. Отец год за годом копил деньги на размен. Поздно идти на попятный. А сердце глухо бухает в груди тяжелой плотницкой киянкой. А сердце замирает пугливым мышонком. А сердце норовит удрать в пятки и там остаться. Эй, сердце! Угомонись! Танни стыдится своего страха, но ничего не может с собой поделать.
Они подходят к каменному дому в центре поселка. Дверь открывается им навстречу. На пороге возникает — Она. Сивилла что-то говорит, но Танни не слышит. Он смотрит на сивиллу, как умирающий от жажды пьет воду. Восхищение? восторг? обожание? Танни не в состоянии назвать по имени овладевшее им чувство. Так он, наверное, любовался бы богиней, сошедшей с небес.
Ему — тринадцать. Как и любой парень его возраста, Танни не раз подсматривал за портовыми шлюхами. Не гнушаясь относительным покоем закоулков, грязных и вонючих, девицы на скорую руку ублажали морячков, вернувшихся из дальнего плаванья. Морячки пыхтели и старались по-быстрому наверстать месяцы, проведенные на борту. Вопли и насмешки сопляков, таящихся за углом, не смущали изголодавшихся по женскому теплу мужчин. Напротив, кое-кто из морских волков даже начинал просвещать зрителей, демонстрируя выходку за выходкой. Танни прекрасно знает, что и куда надо вставлять, откуда у людей берутся дети, и что находится у девок под одеждой. Но это совсем другое. И Эльза — другая. Она не имеет отношения к грязным шуточкам. Танни немеет и глохнет. Страх исчезает без следа. Танни готов на все. Пусть режут, что хотят. Да хоть голову — если сивилла рядом, ему все нипочем!
Дорога к Янтарному гроту не откладывается в его памяти. Весь путь Танни смотрит на Эльзу. Впитывает звук ее голоса, когда сивилла обращается к нему или к отцу. Слов он не слышит, смысла не понимает. Сивилле приходится по два-три раза повторять вопросы, чтобы до мальчика дошла суть. Он сгорает от стыда. Но сивилла терпелива. Эльза улыбается Танни, и ни разу не повышает на него голос. Разве есть на земле другая такая женщина?!
В гроте к Танни возвращается ясность рассудка. Они входят туда вдвоем. Отец ждет снаружи. Вокруг — искрящиеся наплывы. В темно-желтой, медовой глубине дробится, мерцает и переливается пламя свечей. Грот целиком из янтаря. Пол, по которому боязно ступать, стены, золотистые «сосульки» — одни свисают с потолка, другие вздымаются навстречу; гигантские, поменьше, и совсем крохотные, словно драгоценные иглы…
Грот уходит дальше, в глубь горы. Нет, туда им с сивиллой не надо. Госпожа Эльза велит ему сесть прямо на гладкий пол. Раздувает жаровню — там, небось, прячется чародейская искра, потому что угли разгораются в считанные мгновения. Эльза устанавливает жаровню на бронзовый треножник, бросает в огонь пахучие травы и снадобья. Садится перед жаровней; вдыхает дым, велев Танни молчать и ждать. Пряный дым навевает дремоту. Веки тяжелеют. В голове все блаженно плывет, как от вина. Вино Танни, случалось, тайком пробовал с друзьями. Знает, что почем. Не маленький. Глаза закрываются, веки слипаются намертво. В гроте он впервые видит сон, который станет преследовать Танни после размена. Янтарный кокон несет мальчика вдаль, укачивая в материнских объятиях. Внизу простирается равнина с мохнатыми, переливающимися радугой холмами. Холмы подступают ближе, окружая Танни. У них распахиваются каменные глаза. Растут лапы, клешни, щупальца; тянутся к добыче…
— Прочь!
Он приходит в себя. На лбу покоится ладонь сивиллы — успокаивая, утешая. Ладонь возвращает к жизни, гонит кошмар прочь.
— Грот сказал мне, что мальчика можно разменять, — говорит Эльза, когда они выходят к отцу, изнывающему от ожидания. — Пальцы на ногах. Еще левый глаз. Радуйтесь, глаз вылущивать не придется. Он просто перестанет видеть.
— А нельзя только пальцы? — с робостью интересуется отец. — Или только глаз?
— Извините, нельзя.
— А…
— Здесь не базар. Здесь не торгуются.
В госпитале Танни поят отваром — горький станут давать позже, а сейчас дают медвяно-приторный. Отвар пахнет миндалем, полынью и дымом. Танни не понимает, спит он или бодрствует. В левый глаз ему чем-то капают. Он ждет медной спицы, и радуется, сообразив, что спицы не будет. Глаз слегка печет. Танни быстро перестает обращать на это внимание. Когда лекарь отрезает пальцы, боли почти нет. Словно режут кого-то другого. Другому, наверное, больно, другой криком кричит… Танни сочувствует бедняге: вяло, сквозь дрему. И засыпает по-настоящему.
Чтобы проснуться в бараке для изменников.
Он проводил взглядом Эльзу. Она шла — плыла! — вдоль барачной стены. В стене, сложенной из грубых, плохо ошкуренных бревен, через каждые пять шагов были дощатые двери. За ними располагались такие же каморки, как у Танни. Интересно, сколько в поселке народу? Размен стоил дорого, в зависимости от запросов, но от желающих все равно не было отбою. Правда, большей частью люди приходили летом или осенью. Кое-кто, прослышав о чудодейственном гроте, приезжал к сивиллам за сотни лиг. Эльза, миновав семь дверей, нырнула в восьмую. Говорят, сивилл здесь целая дюжина. Работы хватает всем. Впрочем, назвать «работой» то, что творилось в Янтарном гроте и в госпитале, у Танни язык не поворачивался. Работа — мешки в порту таскать. Или сапоги тачать.
А чудеса творить — это разве работа?
Небо нахмурилось. Безымянный, угрюмый бог, засучив рукава, взял портновскую иглу с дратвой — и принялся деловито зашивать прорехи в тучах. Солнце поблекло, выцвело; скрылось за пеленой облаков. Снег медлил. И сивилла медлила выйти из барака. Танни заерзал на табурете. Здоровенная кружка отвара, да еще кружка воды… Мочевой пузырь напоминал о себе с настойчивостью нищего попрошайки. Нужный горшок, накрытый крышкой — у лежанки, в двух шагах. Но вдруг госпожа Эльза выйдет как раз тогда, когда его не будет у окна? Естество, однако, победило. Был Танни влюблен, или нет, но нужда — она и есть нужда, и сердечная страсть ей не указ. Как мог быстро, мальчик доковылял до горшка. А когда отжурчал и зашкандыбал обратно — услыхал вдалеке неясный шум. Море? Далековато отсюда до моря. Ветер? Ерунда, возразили неподвижные ветви деревьев. Голоса? Точно, голоса! Вроде как толпа — идет-топочет, гомонит, шумит…
Похоже, уйма народу!
Шум приближался, делался громче. Танни встал и охнул, скривившись от боли — отрезанные пальцы еще не зажили до конца. Накатив волной, боль медленно угасла. Танни прижался щекой к холодному стеклу, пытаясь увидеть, что творится в той стороне, откуда надвигался шум. Стекло запотело от дыхания, мальчику пришлось протереть его ладонью.
— А-а-а-а!
Истошный, отчаянный, полный ужаса и смертной муки вопль на миг перекрыл глухой гомон толпы; наотмашь ударил по ушам.
Оборвался.

4.

В королевских покоях царило лето.
Чувствуя, как на лбу выступает частый бисер пота, а подмышки становятся липкими, король Фернандес с трудом дотащился до кресла. Бархат и дуб со скрипом приняли августейшую задницу. «Натопили, — вполголоса ворчал король. — Добро пожаловать в печь…» Внизу, почти неслышимый здесь, бушевал пир. Собаки дрались за кости, жонглеры ловили булавы, а благородные рыцари, пьяные до остервенения, считались обидами. Затем они мирились, щипали грудастых служанок — и снова принимались ссориться. Кое-кто даже потащился во двор, на снежок, чтобы всласть помахать мечом, да упал на полпути и заснул в опилках.
— Зря я столько выпил, — вслух сказал король. — Ноги не ходят…
Ноги и впрямь сделались ватными. Встать из кресла — подвиг. Позвать камердинера? Пусть разденет и уложит спать? Ну его в ад, решил король. Здесь посплю. Едва он сел, охнув с облегчением — ступни исчезли, и щиколотки, и голени до колен. Фернандес хихикнул. Встать — и поплыть к дверям по воздуху, как привидение.
То-то смеху будет…
За окном еле слышно дышала зима. Звук был низкий, дребезжащий; временами он круто поднимался вверх, чтобы спустя мгновение упасть обратно. Королю даже показалось, что в покоях вместе с ним находится Амброз, личный маг его величества. Амброз, когда молчал, вечно держал во рту какую-то стальную загогулину и дергал пальцем язычок. Загогулина ныла, раздражая присутствующих. Фернандес все хотел запретить магу его дурачество, да откладывал на потом. Иди знай, зачем чародею вечное нытье! Запретишь, он и уйдет со двора…
— Ваше величество?
В дверях стоял принц Ринальдо. Стройный, высокий, в роскошном камзоле. Утеха дам и гроза мужей. Славный малыш, подумал король. Я сделал Терезе роскошное дитя. Жаль, Тереза не дожила…
— Отец? — затворив за собой дверь, принц улыбнулся. — С вами все в порядке?
Король посмотрел на сына — и все понял.
«Рановато, — подумал он. — А впрочем… Что, лучше, когда это случается поздно? Когда у тебя выпали все зубы? Когда брюхо принимает лишь овсяную кашицу, жидкую, как душа советника? Мальчик вырос, стал совсем большой…»
— Как? — спросил Фернандес.
Принц Ринальдо раскланялся, будто лицедей в балагане.
— На пиру? — настаивал Фернандес. — Я ел то же, что и все. Мой виночерпий отпивал из моего кубка. Маринованные сливы? Их подали только мне…
Улыбка принца стала шире.
— Кто? — уточнил король.
— Шут, — признался Ринальдо. — Ваш милый дружок Попрыгун. Помните, он изображал вашу собаку. Грызся с псами за объедки. Вы как раз изволили кушать свиной окорок, ваше величество. Попрыгун облизывал ваши жирные пальцы. Вы хохотали. А потом продолжили трудиться над окороком. Вы всегда едите руками, отец. Мать пыталась привить вам хорошие манеры, но не преуспела.
Принц развел руками и исправился:
— Вы всегда ели  руками. Я имею в виду, при жизни. Яд был во рту шута. На его языке. Это снадобье действует не сразу. Мои люди еще успели вывести беднягу из зала. Мир его колпаку…
— Верный Попрыгун, — король вздохнул. — Он был со мной в изгнании. Не отходил ни на шаг. Стирал мои подштанники. Веселил в часы уныния. Как тебе удалось подбить его на грязное дело? Мне казалось, он скорее даст разрубить себя на тысячу частей…
Онемение, сжевав колени, взялось за ляжки.
— Вы и не представляете, ваше величество, как легко поддается уговорам человек, у которого две юные дочери! Старшая, кстати, скоро выйдет замуж. Сразу после траура по вам, отец. Муж знатен и пригож, всем на зависть. Младшая, карлица, отправится в обитель, к святым сестрам. Попрыгун бесился от одной мысли, что она стала шутихой. А вы, помнится, настаивали. Вас смешила ее походка.
— Значит, яд? Я убил твоего деда на поединке. Мы дрались топорами.
— Вы — великий воин. С топором в руках у меня не было никаких шансов. Вы нашинковали бы меня, как капусту, и поставили кваситься в бочонке, с клюквой. Ваш отец, а мой дед был таким же. Кстати, всегда хотел спросить… Как умер мой прадед, Эвенбер IV? Тоже от топора?
— Твой прадед утонул. Купался за мысом Бурь…
— Утонул? Я полагаю, в шторм?
— Меня там не было. Но люди говорили о чудесной, безветренной погоде.
— Как же ему это удалось?
— Трудно выплыть, если тебя придерживают снизу за ноги. Знаешь, сколько времени может пробыть под водой опытный ныряльщик? Охотник за жемчугом? Твой дед нанял троих, чтоб наверняка.
— Минуту? — предположил принц. — Две?
Фернандес расхохотался.
— Больше?
— Неважно. Главное, что твой прадед стал утопленником. На его саркофаге изображены раковины-жемчужницы. Что ты велишь изобразить на моем саркофаге?
— А что бы вы хотели, отец? Я весь внимание.
— Кусок окорока в жирных руках. И шутовской колпак.
— Будет исполнено, — кивнул Ринальдо.
— Ты не боишься, что я кликну охрану? У меня еще достанет сил…
— Ваш начальник охраны ждет в коридоре. Он не войдет без моего приказа.
Нельзя сказать, что это удивило Фернандеса. Если уж Попрыгун…
— У шута были две дочери. Что нашлось для уговоров у моего честного Харальда?
— Вы сами сказали, отец. Честь. Если бы я просто хотел занять ваше место на троне, Харальд стал бы первым моим врагом. Он бился с вами плечом к плечу. Трижды был ранен, закрывая вас от неприятеля. Но вы перешли межу, и Харальд склонился к моим речам.
— Какую межу? Я мало плачу телохранителям?
— В этом ваша суть. Деньги, топор, окорок. Остального вы не замечаете.
— Зато ты глазаст. Говори, я еще способен тебя выслушать.
— Почему вы не уничтожили Янтарный грот, отец? Сразу, как только вам донесли о находке сивилл? Или позже, когда стало ясно, что грот делает с людьми? Это ведь так несложно! Послать землекопов: копнуть там, подрыть здесь… И завалить проклятую дыру на веки вечные!
— Зачем?
«Он сумасшедший! — мелькнула мысль. — Жаль оставлять трон безумцу…» Дышать становилось все труднее. В глазах заплясали радужные пятна. Вялыми руками Фернандес начал расстегивать крючки камзола на животе. На это сил хватило. Вся жизнь сосредоточилась в простых движениях: нащупать крючок, вытащить из петли. Если расстегнуть все, станет легче. Нет, не станет. Ладно, для похорон все равно переоденут.
— Во что вы превратили город, отец? Говорят, с возрастом люди становятся дальнозоркими. Вас же одолела близорукость! Знаете, на что вы посягнули, разрешив существование Янтарного грота?
— На что же?
— На слово «калека»! Известна ли вам сила этого слова? Оно ободряет тех, кто здоров. Голодные, нищие, безвестные — люди видят калеку, и понимают, что им есть, за что благодарить судьбу. Что они лучше! Кидая милостыньку безногому, одаряя грошиком увечного, мы не покупаем милость богов. Мы покупаем чувство самоуважения. Дорогой товар по дешевой цене! Вы же отняли гордость у здорового человека. Взамен вы подарили ему унижение.
— Кому? Что ты мелешь!
— Беднякам, у кого нет денег на Янтарный грот; богачам, чьи годы не позволяют воспользоваться Янтарным гротом. Мало того, вы отняли славу у человека мастеровитого. Ваши телохранители завидуют Слепцу Йошке. Незрячий, он нашинкует пятерых гвардейцев раньше, чем они схватятся за мечи. Ваши советники слышать не желают о Сэмюеле Глухаре. Сэм ничего не забывает. Он сводит концы с концами стократ ловчей умелой швеи. Как признать свое ничтожество в сравнении с глухим уродом? Обычный человек стал считать себя калекой, ваше величество. Мы в начале пути, ведущего в пропасть.
— Ты преувеличиваешь.
— В городе полно изменников. Они отбивают хлеб у ваших верноподданных. Если не остановить это, мир перевернется. Вам пора умереть, отец. А для меня пришло время исправить ваши ошибки.
— Каким образом?
Принц встал у окна. Метель улеглась, ночь полыхала серебром. Дворец стоял на холме, моря отсюда видно не было. Зато хорошо просматривался берег реки, закованной в ледяную броню. Голые, черные от холода ивы — старухи-нищенки — мерзли на кручах. Лед отсвечивал синевой, как добрый клинок. На том берегу начиналось поле — чистый лист, готовый к любым письменам. Зайцы и вороны, одинокий всадник… «Пишите, что хотите, друзья мои, — подумал король. — Поземка сгладит. Прощайте, ждите лета…»
— В полночь объявят, что вы умерли от несварения, отец. Вы объелись сливами. Или вы предпочитаете заворот кишок? Еще до возглашения соответствующего указа в городе станет известно, что я, Ринальдо III, всем сердцем ненавижу богомерзких сивилл, уродующих человеческий облик. Что я проклял Янтарный грот, порождение демонов. И что я обожаю моих милых горожан. Лавочники уже выкатили на улицы бочки с вином. В трущобах уйма горячих голов. Отребье пьет без меры. Верные человечки уже нашептывают им верные слова. Утром они бросят хмельную толпу на обитель сивилл, а там и на Янтарный грот. В городе начнется резня: ножи найдут изменников. За день их количество резко уменьшится. Полагаю, вместе с изменниками зарежут сотню-другую невинных калек. Да хоть тысячу! Калеки, ясное дело, станут кричать, что ни при чем, что не бывали в гроте… Глупцы! Кто захочет разбираться: да или нет. Разграбят полсотни зажиточных домишек. Дюжину сожгут. Это пустяки, отец! Когда я велю, солдаты наведут порядок. Кое-кого вздернут для острастки. Изменники будут объявлены вне закона. Их имущество перейдет в казну. Десятая часть — доносчикам. Янтарный грот уничтожат, и жизнь войдет в привычную колею. Я хочу править людьми, какими они были при наших предках. Если существует загробная жизнь, ты увидишь возрождение Тер-Тесета — и признаешь, что я прав.
— Хорошо, — речь давалась с трудом. Онемение колыхалось под сердцем, грозя прервать дыхание. — Если я увижу твою правоту, я явлюсь из пекла и засвидетельствую это. Осталось последнее, сын мой…
— Что, ваше величество?
Онемение превратилось в бесчувственность. Волна плеснула вверх, темным холодом ударила в голову. Кресло разрослось, мертвой хваткой вцепляясь в жертву. Так обвивают добычу щупальца осьминога. Гроб, подумал король. Бархат и дуб. Ну, конечно же, гроб. И все-таки я еще здесь. Фернандес I, прозванный в народе Великолепным, собрал остаток сил и заревел во всю глотку — так, как ревел над телом своего отца, разрубленного топором от шеи до паха:
— Король умер! Да здравствует король!
Ему чудилось: рев сотрясает небо и землю. На деле же Фернандес лишь беззвучно разевал рот. Впрочем, крик или шепот — это напряжение убило его величество быстрей, чем медлительный яд.

5.

Танни отшатнулся от окна. Его трясло, на лбу выступила испарина. Жуткий крик до сих пор стоял в ушах. Что происходит? Не иначе, кого-то убили! Здесь, в обители сивилл?! Не может быть! «Может, — мрачно возразил здравый смысл. — Что, если началась война? Или с гор спустилась разбойничья ватага?»
Зловещий ропот толпы надвигался. Из окна по-прежнему ничего не было видно. От этого делалось еще страшнее. Сидеть и ждать — хуже некуда. Надо бежать! «Ну да, — хмыкнул здравый смысл, тот еще сукин сын. — Бегун из тебя аховый. Помоги Митра на ногах устоять…» Тогда — хотя бы выбраться наружу. Увидеть, что в поселке творится. Спрятаться…
Куда?
Куда-нибудь! В снег зарыться! Переждать…
Шапки у Танни не было. Башмаков — тоже. Только войлочные «топтуны». Возле кровати, на сучке, нарочно оставленном в стене, висела драная кацавейка. Натянув ее, а поверх — овчинный тулупчик, Танни заковылял к двери, хватаясь за стену, и первым делом поймал занозу в ладонь. Зашипел от злости и прикусил язык. Краем зрячего глаза мальчик уловил за окном какое-то движение. По снежной целине, не разбирая дороги, к бараку бежал здоровенный дядька. В руках — тяжелая оглобля, подмышкой — кое-как скатанный ковер. Лицо перекошено от наплыва чувств, волосы стоят дыбом, кожух нараспашку…
Миг, и Танни узнал своего отца.
Снаружи заскрипел снег. Дверь распахнулась, едва не слетев с петель. Весь в клубах морозного пара, отец ворвался в барак.
— Папа! Что там…
— Некогда! Ложись, быстро!
Бросив оглоблю, отец одним движением раскатал по полу ковер.
— Давай, помогу. Не сюда, на угол. Вот так…
Комната, сойдя с ума, стремительно крутнулась — и исчезла. Отец быстро закатал Танни в ковер, подоткнул края. Сделалось темно. В нос набилась пыль, дыхание прервалось. Мальчик отчаянно чихнул.
— Тихо! Я тебя вынесу.
— Папа…
— Молчи! Молчи, ради всех богов и Предвечной Матери!
Танни, дрожа от страха, притих. Отец вскинул его на плечо. Вновь заскрипел снег. В пыльное узилище проникла струйка воздуха — зимнего, студеного. Край ковра слегка отогнулся. Дышать стало легче. При каждом торопливом шаге отца Танни немилосердно встряхивало, но он терпел без звука. Если отец сказал: «Молчи!» — он будет молчать.
Отец знает, что делает.
Надвинулся гул голосов. Снова раздался крик — кричала женщина.
— Папа! Эльза, сивилла! Спаси ее!
— Заткнись! — страшно прорычал отец над самым ухом. И, понизив голос, зашептал едва слышно: — Молчи, сынок! Молчи! Убежала твоя Эльза, ничего с ней не сделают! Нам бы самим ноги унести… Ты, главное, молчи, прошу тебя!..
И отец взревел так, что у Танни даже сквозь ковер заложило уши:
— Бей погань! Бей изменников!
— Бей! — радостно подхватили рядом.
— Бей уродов!
— Смерть ведьмам!
— Жги!
Вокруг орали, смеялись. Что-то трещало, грюкало. Женский крик затих. В ковер просочился запах гари. Танни едва не закашлялся. Сердце так грохотало в груди, что мальчик был уверен: его слышно в городе. Молчи, не молчи… Госпожа Эльза! Отец просто хочет его успокоить! Он не знает, что с сивиллой. Светлая Иштар, помоги, защити! Пусть Эльза спасется! Ведь это не она кричала. Точно, не она! Другая…
— В грот! Все в Янтарный грот!
— Разнесем гадское логово!
— Спалим!
— В грот!
— В грот! — подхватил отец. — Бегом, парни!
Скрип снега, топот ног, крики…
Похоже, отец потихоньку отстал от толпы и теперь шел в другую сторону. Танни не сообразил, в какой момент вопли начали удаляться. Он не видел разгромленного, горящего госпиталя. И хорошо, что не видел. Снег, еще утром девственно-чистый, истоптала сотня ног. Белое покрывало зимы пятнали отвратительные проплешины: гарь, кровь… Полыхали бараки. Натужно чадил масляной копотью, отказываясь разгореться как следует, каменный дом в центре поселка. Искалеченный, разоренный, с дверьми, сорванными с петель, с выбитыми окнами, дом сопротивлялся до последнего — если не озверевшей толпе, то хотя бы огню. На ступеньках у дверей лежал труп женщины: глаза выколоты, живот вспорот. В сугробах, в дверях бараков, на протоптанных дорожках скорчились другие тела. Сивиллы, изменники… Тем, кого прикончили сразу, размозжив череп молодецким ударом, повезло. Остальные умирали скверным образом. Неходячие сгорели заживо в бараках. Поселок опустел. Мертвецы, огонь и смрадный дым. Опьянев от крови и безнаказанности, толпа валила к Янтарному гроту — довершить начатое.
И лишь один человек, укрывшись от погромщиков в лощине, спешил сейчас к городу, время от времени поправляя на плече тяжелый ковер. Уж если жечь и громить — почему бы заодно не поживиться? Невелика добыча — ковер, но какая есть. Кто раньше подсуетился — тот и прихватил чего получше. Не возвращаться же домой с пустыми руками?
В городе буйствовали мародеры. Отец Танни очень надеялся, что человек с ковром на плече не вызовет у них лишних вопросов. Сегодня он впервые благодарил судьбу за то, что стал грузчиком.
Иначе не донес бы.

6.

— …молчи и слушай. Понял? Ты как там?
Танни не ответил. Лишь громко шморгнул носом, давая отцу знать: с ним все в порядке, не задохнулся. Скрип снега под ногами. Тяжкое дыхание отца. Больше — ничего. Они остались одни.
— Наш король умер.
Танни беззвучно ахнул. Ему казалось, что король вечный.
— Объявили — сливами объелся. Желудок не сварил. А я так думаю: отравили его, короля нашего. Сыночек любимый и отравил. Только ты молчи, понял! Молчи. Я говорить буду, пока тут пусто.
Противореча собственным словам, отец на долгое время умолк. Скрип-скрип, скрип-скрип. Кар-р-р! — ворона. Далеко, еле слышно…
— Теперь у нас королем Ринальдо. Ринальдо Третий, значит. Новое величество еще с ночи, вместо чтоб траур по батюшке объявить, велел в город бочки с вином выкатить. Пей, рванина, задарма! И глашатая возле каждой бочки поставил…
Отец снова замолчал, переводя дух.
— Он, король Ринальдо, лишает своего покровительства богомерзких сивилл! Не по нутру ему, что гнусные бабы людей калечат. А калеки те у здоровых хлеб отнимают. Не будет королевской милости и этого… благоволения сивиллам и изменникам. А будет благоволение людям честным, работящим и богобоязненным. Тут люди честные и богобоязненные уже все сами раскумекали. Королевские бочонки очень ума прибавляют. «Бей сивилл! Бей изменников! Не дадим у себя хлеб отбирать! Король за нас!» Короче, началось…
Скрип-скрип, скрип-скрип…
— Я и сам на шармачка выпил. Чего уж там? Потому не сразу и смекнул, к чему дело идет. А как смекнул, бегом к тебе. Ковер по дороге прихватил… Хватило ума, хвала Митре! Там дом громили, говорят, главного по размену. Вроде как не сивиллы, а он тут всем заправлял. Правда, нет — кто теперь узнает? Я ковер и взял. Все тащили, ну и я… Мне ж он позарез нужен был! — в жизни не бравший чужого, отец виновато оправдывался перед сыном. — Иначе я б тебя не вынес. Обоих порешили бы. А ковер… Что ковер? Все тянут, никому дела нет. Вот до дому доберемся, спрячем тебя… Пересидишь, пока не уляжется. Ты молчи. Молчи, главное! Я что? Ковер, вот, добыл, домой несу, знать не знаю ни про каких изменников… Понял?
Танни снова шмыгнул носом: понял, мол.
— Молчи, брат. Тогда заживем. Город скоро.
Спереди, оттуда, куда спешил отец, надвинулся и окреп многоголосый хор. Тысячеглавое чудище топталось, слепо тычась в городские стены, как в ограду узилища; пьяно бормотало, всхрапывало — и все говорило, говорило о непонятном само с собой.

* * *

На потного, умаявшегося здоровяка с ковром на плече никто не обратил внимания. Безумный взгляд, распатланная шевелюра, винный перегар изо рта. Сегодня таких в городе — считай, собьешься. «Потерпи, сынок, — шептал отец, когда рядом не было людей. — Скоро дома будем…» Он добрался до окраины портового района, когда путь перегородила очередная, разгоряченная вином толпа. Отец на миг остановился в нерешительности — может, свернуть в переулок, обойти? Этот миг его и погубил.
— Эй, богатырь! — окликнул грузчика ражий детина. Лихо сбил на ухо суконную шапку: — Чего тащишь?
Десятки взглядов уперлись в отца Танни.
— Ковер себе добыл. Ослеп, что ли?
— Бросай этот хлам! Айда с нами!
— Изменников бить!
— Так побили уже всех, вроде…
— Ха! Их знаешь, сколько!
— Попрятались, отродья!
— Найдем!
— Бросай, давай!
— Да я домой…
— А с чего это у тебя ковер поперек себя шире? — вдруг прищурился детина. — Что прячешь, богатырь?
— Твое какое дело? Ковер, и ковер.
— А в ковре?
— Бабу умыкнул?
— Изменницу!
— Сам отпялить вздумал?
— Делись, скряга!
— Нет там никакой бабы!
— А ну, покажь!
Толпа загудела. Детина ухватился за край ковра, потянул к себе.
— Не трожь!
— А то что? — осклабился детина. — Насмерть зацелуешь?
Ответ не заставил себя ждать. С ковром на плече, без ковра, силы отцу Танни было не занимать. Кулак-молот вбил детине ухмылку в глотку — вместе с зубами и брызнувшей кровью. Детина рухнул наземь. Оглушенный, как бык на бойне, он лежал, раскинув руки, и не подавал признаков жизни. Рот — кровавая дыра, нижняя челюсть вывернута…
Край ковра, старательно подоткнутый отцом, распахнулся. Взору погромщиков открылись забинтованные ступни Танни.
— Изменник! — взвизгнул кто-то.
— Оба — изменники!
— Бей!
Однако толпа медлила: участь поверженного детины мало кого прельщала.
— Беги, Танни! Беги!
Пыльная мгла закружилась, Танни ощутил, что катится по земле. В лицо, ослепив, ударил свет. У щеки возник припорошенный снегом, мерзлый булыжник. Выше — часть стены с растрескавшейся штукатуркой.
— Беги!!!
Бежать Танни не мог. Он пополз — сжав зубы и плача от бессилия, от проснувшейся боли в отрезанных пальцах. Позади орали, ухали, хекали. Отец держался до последнего, как тот упрямый дом в поселке. Дарил сыну призрачный шанс: уползти, забиться в щель, спрятаться, пересидеть… На самом деле у Танни не было шансов. Ни огрызочка. Но он все равно полз, обдирая в кровь озябшие ладони. Время остановилось. Он не оглядывался, он ничего не видел впереди, отвоевывая у мостовой жалкие пяди — крохотные кусочки жизни. Дорогу загородил труп. Мертвец лежал лицом вниз; из затылка торчал кованый костыль. Зрение вернулось; Танни заорал, откатился в сторону. Попытался встать, хватаясь за стену руками, уже не чувствующими боли. С третьей попытки это ему удалось. Позади торжествующе взревела толпа. Был отец, и весь кончился. Да и сыну осталось жить — раз-два, и хватит.
— Эй, сучёныш! Далеко собрался?!
Со скоростью черепахи Танни ковылял прочь. Переставить ногу, ступая на пятку. Еще раз, с другой ноги. Продвинуть руки на локоть дальше. Поймать равновесие. Снова переставить ногу. Весь мир, весь краткий остаток существования сосредоточился для мальчика в этих простых, но таких важных действиях.
— Ну ты скороход!
— Ножки не держат?
— Лови, ублюдок!
— Н-на!
В стену ударил камень. Второй — острый обломок, пущенный умелой рукой — без жалости врезался Танни в ухо. Голова взорвалась черной, оглушающей болью. Ноги подкосились, мальчик упал, не успев выставить руки. Лязгнули зубы, что-то отвратительно хрустнуло. Рот наполнился горячим и соленым вперемешку с какими-то камешками. По щеке и шее текло: липкое, теплое. Ухо дергало калеными щипцами. Голова гудела, перед единственным глазом плясали огненные звезды. Танни снова пополз, больше не пытаясь встать. Рядом в землю били камни; один угодил мальчику в бедро. Танни дернулся, но не остановился.
— Ползи, змееныш!
— Спорим, с трех камней уложу?
— Хрен тебе! Он живучий…
Зрение прояснилось. Танни увидел башмаки. Крепкие, хотя и ношеные башмаки из воловьей кожи. Пряжки — серебро; толстая, тройная подошва. В таких можно сотню лиг отмахать — и хоть бы хны. Вот какие башмаки, оказывается, носит смерть. Ну да, ей ходить много доводится…
Мальчик зажмурился, ожидая удара. Нет, смерть медлила. Тогда он открыл глаза и с усилием сел. Над ним возвышался старик. Лицо — в складках и морщинах, похожих на ножевые порезы. Неправильное лицо. Казалось, его слепили из двух разных половинок. Морщины справа были не такие, как слева. Из пещер-ноздрей вырывался пар, словно там прятался дракон, готовясь извергнуть сноп пламени. Лоб старика закрывала кожаная повязка, поверх которой была надвинута шляпа с широкими полями. От мороза старика спасал кожух — длинный, до пят; на плече висела дорожная сумка.
— Живой? — равнодушно спросил старик.
И раздвоился.
Второй старец выглядел древнее развалин замка Трех Лун. Он опирался на пастушью клюку. Шляпу высоченный дедуган держал в свободной руке. И как он себе лысину не отморозит? С неба вновь начало сыпать. Налетая порывами, ветер швырял в людей колючую белую крупу. Снежинки таяли на лету и испарялись без остатка, не достигая блестящей лысины старца. Обрывки мыслей бестолковой сворой метались в голове Танни. Голова раскалывалась от боли, в ушах нарастал звон. Старики, развалины замка, волшебная лысина — что угодно, не важно! Рассудок защищался, как мог, отгораживаясь от единственного, что сейчас имело значение. Жизнь и смерть. Краткая жизнь и скорая смерть. Взгляд, вторя беготне мыслей, метался от одного старика к другому. Мальчик ничуть не удивился, когда в какой-то миг стариков стало трое. Третий соткался из снежной завирюхи и без слов встал рядом. Худой, хмурый, в плаще с капюшоном, надетом поверх куртки из оленьей шкуры. На поясе — узкий меч, за поясом — три кинжала разной длины.
Старики молчали, перегородив улицу.
В двадцати шагах от них грозно ворчала толпа.
— Эй, чего встали?
— Проваливайте!
— Сами ублюдка добейте! Разрешаем!
Старики молчали.
— Защитнички!
— Песок сыплется!
— Валите, пока мы добрые!
— Не то мы вас за компанию…
Ропот толпы придвинулся, заполнив улицу. Глаза самого древнего из старцев вдруг сделались пронзительно, невозможно голубыми. Воздух вокруг него задрожал, потек зыбким маревом, как над дорогой в летний день. На Танни отчетливо пахнуло жаром. Кожаная повязка на лбу другого старика задымилась, вспыхнула — и осыпалась наземь хлопьями черного пепла. Во лбу человека мерцал, сверкая пурпурными сполохами, огромный карбункул, по краям оплетенный сетью вздувшихся жил, словно щупальцами спрута.
Третий старик извлек из ножен меч.
— Бей! — крикнули из толпы.
Камень устремился в полет. Булыжник несся в лицо древнейшему из старцев. Ослепительная вспышка зарницей высветила серые стены домов — и Танни наконец провалился в спасительное небытие.

Глава вторая
Сивилла Янтарного грота

1.

Цепочка следов тянулась по белому савану снега, словно грубый изнаночный шов. То и дело сивилла оглядывалась на бегу, с ужасом понимая: следы не спрячешь. Они выдадут Эльзу с головой. Разве что озверевшая толпа, увлеченная погромом, не обратит внимания на одинокую стежку. Шаткая, страшная надежда: купить себе жизнь ценой чужих смертей. «Что я могла сделать? — спросила Эльза себя. И ответила с обреченностью загнанного зверя: — Ничего…» Ей просто повезло: она увидела погромщиков раньше, чем они ее. Замерла, окаменела, глядя, как распинают на снегу сестру Оливию. Гогочут, срывая с жертвы одежду, спешат подмять, навалиться, торопят друг друга, и холод насильникам не помеха… «Приступ, — отстраненно думала она, следя за Оливией. — Сейчас у меня начнется припадок.» Нет, приступ медлил. Оцепенение разжало пальцы-клещи; дрожа всем телом, Эльза отшатнулась за угол барака. Бросилась прочь, не разбирая дороги. Позади кричала Оливия — хрипло, бессмысленно. Крик бил в спину, толкал вперед и вперед. Когда он смолк, Эльза из последних сил ускорила бег, по колено проваливаясь в рыхлый снег.
В бараках остались люди. Живые. Еще живые. Надо было как-то предупредить их. Но горло свело спазмом. Сивилле едва удавалось протолкнуть в легкие порцию морозного воздуха. Она не виновата! И не вернется, хоть разверзнись твердь под ногами. Обитатели бараков наверняка слышали крик Оливии. Возможно, кто-то сумел спастись…
Тяжело дыша, Эльза остановилась. Обернулась, согнувшись в пояснице и упираясь руками в бедра. Колотье под ребрами усилилось, причиняя боль. Госпиталь скрылся из глаз. Лишь над складками зимней шубы, укрывшей землю, вздымались в небо грязные хвосты дыма. Уходили в вышину, вливались в хмурую серость туч — низких, равнодушных. Словно в одночасье вернулись Древние Времена, когда, если верить сказаниям, людей приносили в жертву сотнями. Жирный дым бесконечных гекатомб надолго скрывал солнце от взоров оставшихся в живых.
Людей — если убийц и насильников можно назвать «людьми» — видно не было. Погони — тоже. Неужели удалось уйти? Сивилла замерла, прислушиваясь.
— …ро-о-от! — долетел от госпиталя нестройный рев.
— …тарны!..
И, уже отчетливее:
— …в грот!
Они идут в Янтарный грот! Оглядевшись, Эльза поняла: ноги несут ее туда же. К чудесной пещере, дарившей сивиллам видения, а калекам — новые, небывалые возможности.
След! Теперь погромщики точно увидят ее след!
Правее, в стороне от невидимого отсюда Янтарного грота, карабкались ввысь уступы базальтовых утесов. Темнели мрачной грядой, резко контрастируя с вселенской белизной, затопившей мир. Не в силах удержаться на гладком камне, снег с шелестом стекал по исполинским ступеням каскадами пушистого водопада. Нет снега — нет следа. Добраться до скал, затеряться в каменных лабиринтах…
Там ее не найдут.
Она достигла подножия скал в тот момент, когда орда погромщиков вывалила на пологий гребень холма. Снег лишал Эльзу шансов на спасение. Лишь слепой не заметит муху в миске сметаны! Но Митра сегодня был в духе: она успела. Забилась в ближайшую расщелину, замерла, желая слиться с мерзлой громадой. Томительное ожидание сомкнулось над Эльзой, как вода над утопленницей. Многоглавый дракон в раздумьях топтался на холме. Качнулся, рыкнул — и двинулся прежним путем, к гроту.
Сивилла перевела дух. Минутой позже она принялась неумело карабкаться вверх по расщелине, цепляясь за стылые края трещин. Замерзшие пальцы едва слушались; левую ногу свела судорога. Пришлось ждать, пока ногу отпустит, скорчившись на крохотном уступе. Эльза прижалась к скале всем телом, боясь упасть. Будь подъем круче — непременно сорвалась бы. Вскоре она выбралась на другой уступ, широкий и плоский. На краю громоздились угловатые валуны — словно кто-то нарочно выстроил примитивную стену, намереваясь держать здесь оборону. Скорее всего, так оно и было. Кто и когда соорудил это странное укрепление, оставалось загадкой, и разгадка интересовала Эльзу в последнюю очередь.
На четвереньках подобравшись к краю, сивилла осторожно выглянула из-за стены.
Толпа преодолела узкий каменный «мост» через ущелье. Люди стояли у черного зева — входа в Янтарный грот. Один за другим вспыхивали факелы. Подбадривая друг друга криками, погромщики редкой цепочкой начали втягиваться внутрь. Тьма озарилась охристыми бликами. Глухо звучали голоса, дробясь отголосками эха. Они долетали даже сюда, на другую сторону ущелья. Отсветы пламени то угасали, то разгорались ярче, голоса превратились в утробный гул, несущийся из недр пещеры. Казалось, заговорил сам грот. Часть погромщиков топталась снаружи, не решаясь войти под своды. Их дружки задерживались.
Что они делают в гроте?
Пытаются уничтожить святыню?!
В ответ на немой вопрос сивиллы из грота раздался протяжный, трубный вопль. Ни человек, ни зверь не могли издать подобного звука. Так, наверное, возопил бы от боли и гнева оживший камень! У женщины перехватило дыхание. Погромщики тоже замерли; попятились, вжав головы в плечи…
Отсветы факелов замигали. Провал входа ослепительно вспыхнул, из недр горы извергся поток янтарного пламени. Нет, не пламени — чистого, яростного света! Впору было поверить, что в пещере взошло солнце. Наклонный столб света, похожий на рухнувшую колонну, уперся в уступ, на котором притаилась Эльза. Сивиллу обдало жаром, как из раскаленной печи. Темно-медовые лучи пронзили тело. Женщина ощутила себя сделанной из стекла: прозрачной и хрупкой до звона.
А потом она раздвоилась.
Одна Эльза по-прежнему пряталась на уступе, выглядывая из-за рукотворной стены. Другая же чудом оказалась внутри Янтарного грота. У второй Эльзы были тысячи глаз и ушей, и еще какие-то, неведомые доселе, органы чувств. Подобные изменения, только слабее, она переживала в дивных видениях, что навевал грот. Всем телом — кожей, мышцами и сухожилиями, костями и внутренностями — она ощущала движение, пространство вокруг себя, тончайшие вибрации живого и неживого, и того, что колебалось на тонкой грани между ними. Она видела, слышала, чуяла, как мечутся в ужасе человеческие тела. Погромщики с отчаянием смертников, бегущих с эшафота, стремились к выходу, прочь из ловушки, в которую сами себя загнали. Впрочем, тела их уже не были до конца человеческими. Они плавились, подобно разогретому на огне воску; текли, стремительно меняясь. Рты, распяленные в крике, раскрывались зубастыми бутонами влажной плоти; руки выворачивались под безумными углами, покрывались змеиной чешуей, обретали гибкость щупалец; ноги в мгновение ока обрастали клочковатой шерстью — колени выгибались назад, кожу башмаков разрывали кривые когти…
Несчастные бежали, ковыляли, ползли, спеша покинуть коварный грот. Мало кому было суждено добраться до выхода. Одни мухами увязли в предательском янтаре, податливом и клейком, как мед. Другие спотыкались, падали и бессильно барахтались на полу. Искаженные конечности больше не держали людей. Хрупкие кости ломались под весом тела, а мышцы лишь конвульсивно сокращались, выйдя из повиновения. Грот сиял мириадами свечей. Грот гудел рассерженным пчелиным роем, и каждая пчела была размером с быка. На полу чадили факелы. Погромщикам удалось кое-где расплавить янтарь, покрывавший стены пещеры, покорежить его кирками и молотами, сломать дюжину сталактитов и сталагмитов. «Он заращивает раны, — сивилла думала о гроте, как о живом существе. — Он защищается…» Мало-помалу гул, исходивший из недр горы, начал затихать, медовое свечение — меркнуть. В какой-то миг сивилла испугалась: что, если она навеки останется раздвоенной ?! Тело замрет на краю уступа, а бесплотная тень будет обречена до скончания веков обретаться в глубинах Янтарного грота, среди впаянных в камень монстров, когда-то звавшихся людьми?
Впрочем, были ли они людьми до того, как их тела изменились?
Ее услышали, вновь сделав единой. Эльза моргнула, приходя в себя. Цельность не принесла успокоения. От сивиллы осталась лишь жалкая часть, нелепый обрубок: полуслепой, оглохший, бесчувственный. Свет, льющийся из грота, стремительно гас. Жар исчез; вернулся мороз, злорадно швырнул в лицо горсть ледяных иголок. Из грота выползали жуткие, исковерканные существа. Те, кому посчастливилось добраться до выхода, гибли под ударами дубин и топоров своих недавних товарищей, ждущих снаружи.
— Сдохни, тварь! Сдохни!
— Это я, Нед! Помоги…
— Умри, отродье!
— Не надо…
— Бей!
— Гляди, вон еще лезут…
— Проклятое место!
— Бежим отсюда!
— Помогите…
Уцелевшие погромщики, толкая друг друга, бросились через скальный мост — прочь от пещеры, где люди превращаются в богомерзких страшилищ. Кого-то сбили с ног, бедняга полетел вниз. Истошный крик бился о стены глубокого ущелья. Удара о камни никто не услышал — просто крик вдруг оборвался. Вскоре у грота не осталось никого. Лишь копошились в снегу двое-трое недобитых уродцев, что-то смутно двигалось внутри пещеры, да один из изувеченных с упрямством насекомого полз по мосту, загребая снег руками-клешнями и короткими ногами, ступни которых превратились в ласты, черные и кожистые…
Сивилла привалилась спиной к изгрызенной ветром стене. Тебя не станут искать, сказала она себе. Сюда не сунутся после рассказов уцелевших. Ты спаслась. Ты даже видела кару, постигшую убийц. Довольна? Теперь со спокойной душой замерзни здесь, среди камней и снега. Эльзой овладела апатия. Сестер убили; изменников убили тоже. В чем их вина? В том, что хотели жить хоть капельку лучше? Что пожертвовали ради этого собственным телом — единственным, с чем любой человек приходит в мир? Все, кого знала Эльза, кто заменял ей семью, были мертвы. Госпиталь разорен и сожжен. Янтарный грот сделался смертельно опасен. В город ей хода нет. Бежать? В Сегентарру, Равию, Трипитаку… Без еды, без денег, по бездорожью. Ночевать под открытым небом, в то время, как морозы лутуют…
Далеко ли уйдешь?
А даже если выживешь — что ты будешь делать в Равии или Кхалосе? Без Янтарного грота ты — никто. Много ли умеешь, Эльза? За больными ходить? Телом торговать, пока молодая? Не лучше ли замерзнуть в скалах? Или войти в грот, умолить: переделай! Перевари! Преврати в тварь безмозглую, вмуруй в янтарь…
По щеке потекла слеза. Жаркая в первый миг, она быстро остывала. Эльза разозлилась. На себя, на свою слабость, на мир, проклятый сверху донизу. Дура! Тебе что, неясно дали понять: твой час еще не пробил! Для чего светлая Иштар хранила тебя, неблагодарная? Чтобы ты легла и замерзла? Сивилла поднялась, отряхнула снег. Первым делом надо найти убежище. Развести огонь, перевести дух. Вернуться в разоренный госпиталь? Вряд ли в поселке задержался кто-то из погромщиков. В госпитале удастся найти еду, запастись теплой одеждой…
От одной мысли о возвращении на пепелище живот сводило мучительной судорогой. Эльза притопнула, желая согреться; огляделась по сторонам. Она прекрасно понимала, что тянет время, не в силах решиться. Увидеть обезображенные трупы сестер, не имея возможности достойно их похоронить? Оставить воронам на расклев, собрать все ценное — и уйти прочь, перечеркнув былую жизнь?
К этому она была не готова.
Взгляд раз за разом возвращался к странной угольной тени, едва различимой на черноте базальтовой стены. Тень почти сливалась с камнем. Но камень отблескивал в рассеянном свете дня, а тень была аспидно-матовой. Эльза шагнула ближе. Перед ней открылся узкий провал, ведущий вглубь скалы. Вход располагался строго напротив Янтарного грота, по другую сторону ущелья. Увидеть его снизу было невозможно. У меня нет ни факела, ни огнива, подумала Эльза. Что, если в скале прячется червь-людоед? О существах из подгорного мира ходят сотни мрачных легенд. С другой стороны… Не ты ли хотела лечь и умереть? Передернув плечами, Эльза решительно шагнула в темноту. Будь, что будет! Светлая Иштар защитит ее. А если нет, и она станет пищей для пещерного чудища…
Значит, такова ее судьба.

2.

Поначалу свет, тусклый и серый, позволял различать дорогу. Потом узкий ход свернул влево, и зрение сделалось бесполезным. Сивилла двигалась на ощупь, пробуя ногой пол, чтобы не оступиться в пропасть, и ведя ладонью по сухой, на диво гладкой стене. Содрогаясь от страха, Эльза вся сжималась в комок: сейчас в руку вопьется жало ядовитой гадины! Время от времени она замирала и вслушивалась, затаив дыхание. Тишина: мертвая, абсолютная. Как будто Эльза уже умерла. Мрак чернильным воском залепил уши, гася звуки. От беззвучия на сивиллу мало-помалу снизошло удивительное спокойствие. Она будет идти, пока хватит сил. Или пока не придет…
Куда-нибудь.
Вскоре тьма принялась рождать зрительные фантомы. Искры и огоньки сплетались в тусклые узоры, чтобы расточиться без следа. Стоило моргнуть, и наваждение исчезало; мрак пещеры вновь обретал однородность. Но спустя дюжину ударов сердца фантомы возвращались. Один был настырным: едва заметный блик, робкий намек. Эльза моргала, но упрямец не пропадал, а, напротив, становился ярче и отчетливей. Сивилла едва удержалась, чтобы не броситься вперед, как умалишенная. Не хватало еще свернуть себе шею на последних шагах.
Вдруг это ловушка для торопыг?
Глаза привыкли к темноте. Теперь хватало малой толики света, чтобы видеть неровности пола и плавный изгиб стены. Еще немного, и ход кончился, выведя Эльзу в зал правильной формы. Она словно оказалась под куполом подгорного храма. Ровный круг пола — добрых сто шагов от стены до стены. Над головой — каменный свод, весь в известковых потеках и наростах. В вышине сочилась тусклой мутью троица отверстий — «световых колодцев». Попади сюда Эльза при других обстоятельствах, она бы тихо ахнула от восторга, пораженная открывшейся ей картиной. «Бороды» и наплывы под куполом переливались бирюзой и аквамарином, палевым жемчугом и перламутром, охрой и лимонной желтизной. Нерукотворные пилястры, «гребенки» и «щетки» из драгоценных игл, известковые «соломинки» и монументальные сталактиты образовывали ансамбли, при виде которых любой зодчий удавился бы от зависти. С пола навстречу им тянулись заросли сталагмитов. Дальше, как на постаменте, возвышалась полированная временем громада — чудище выгибало спину и скалило пасть, где сверкали острые зубы кристаллов.
Звон капели и журчание подземного ручья звучали под сводами зала органной музыкой, вплетая живой трепет в безмолвно застывшую симфонию камня.
Увы, измученной сивилле было не до красот. В зале оказалось теплее, чем снаружи. Эльза почувствовала, что вспотела. Она уловила легкий ток воздуха — не сквозняк, готовый выстудить тебя до костей, а медленное движение, несущее свежесть. Убежище? По крайней мере, здесь не свирепствует мороз, и есть вода.
Заново, теперь уже внимательно, Эльза осмотрела зал. Вспомнились наставления старшей сестры: «Изгоните мысли. Изгоните желания и ожидания, надежды и страхи. Уподобьтесь озеру в тихую погоду, когда малейшая рябь не тревожит его поверхность. Не ищите, не вглядывайтесь, не ждите. Смотрите — и отражайте. Откройте разум, как дверь; позвольте завтрашнему дню войти…» Так сивилл учили видеть будущее, скрытое во мраке. Мрак грядущего, мрак подземелий… Мысли угасли. Боль ушла. Страх сбежал. Ожидания расточились. Надежды истаяли утренним туманом. Сивилла повернула голову, зная, что поступает единственно верным образом — и увидела.
В пасти чудища лежал чужеродный предмет.
Чтоб дотянуться до футляра из тисненой кожи, ей пришлось встать на цыпочки. Эльза едва не поранилась об острые клыки монстра — кристаллы аметиста. Страж пещеры не желал расставаться с добычей. Нога поехала по скользкому «постаменту», и сивилла чуть не свалилась на частокол сталагмитов. Со второй попытки ей все же удалось завладеть футляром. Эльза осторожно сползла с постамента и встала в центре зала, под отверстиями в куполе. Полой полушубка отерла влагу — и с замиранием сердца взялась за бронзовые застежки, инкрустированные янтарем. Два щелчка слились в один. Футляр раскрылся. Внутри покоился свиток пергамента — залитый воском, перевязанный витым шнурком с печатью синего сургуча. Оттиск на печати был знакомым: глаз с вертикальным зрачком, в обрамлении змей. Печать госпиталя, дарованная сивиллам королем Фернандесом. Без колебаний Эльза сломала печать и развернула пергамент. Несмотря на воск, свиток пострадал от влаги. Края строк расплылись фиолетовыми разводами, но прочесть написанное было можно.

«Если ты читаешь эти строки, сестра, значит, мое видение сбылось. Госпиталь разорен и сожжен, сестры убиты. Надеюсь, ты уцелела не одна. Сколько бы вас ни было — вознесите благодарственную молитву Иштар за чудесное избавление. 
Это было последнее пророчество, которое подарил мне священный дым. Огонь и смерть, и сестра-беглянка находит убежище здесь. Я не видела твоего лица. Не знала имени. Я даже не знала, когда это случится. Сколько отмерила нам Иштар? Год? Десять лет? Век?! Наш разум слаб. Он не всегда в силах верно истолковать картины грядущего. Я всей душой надеялась, что это видение — из таких, ошибочно понятых. Но когда в ущелье случился обвал, навсегда похоронив под грудой камней источник священного дыма… Я надеюсь до сих пор. Я слаба и ничтожна. 
Я скрыла это от сестер: есть вещи, которые не предотвратить. Я отыскала пещеру, явленную мне в грезах. Пережди безумие смуты, сестра, а затем покинь эти края. Я верю, Иштар не случайно выбрала тебя. Здесь ты найдешь теплую одежду, крепкую обувь, еду, воду и дрова для костра. Лучины, свечи, огниво, трут; запас целебных снадобий… Еще я оставила малую толику денег, чтобы ты не нуждалась в дороге. Встань в центре зала, лицом к каменному стражу, в пасти которого ты нашла этот свиток. Переведи взгляд на четверть круга влево. У стены, под желтой „головой дракона“, ты найдешь мое наследство. 
Да хранит тебя светлая Иштар! 
Корделия, старшая сестра обители.» 

Ниже стояла дата. Десять лет назад. Год спустя после того, как источник священного дыма был погребен под обвалом.
Этот же обвал обнажил вход в Янтарный грот.

3.

В трех дубовых, окованных позеленевшей медью ларях — их Эльза нашла в указанном месте — хранилось целое богатство. Все, что нужно, и даже сверх того. Вопреки всему старшая сестра надеялась, что уцелевших окажется больше.
Часть продуктов была безнадежно испорчена. В муке копошились жирные белесые червяки с черными головками. От ячной крупы осталась прогорклая труха — тут постарались вездесущие жучки-долгоносики. Часть сухарей сожрали крысы, или кто здесь водился. Зато сушеные лещи сохранились отлично, задубев на манер ригийских мумий. С трудом разломив рыбину, Эльза убедилась, что внутри нет ни личинок, ни черной гнили. Пах лещ так, что рот сразу наполнился слюной. Еще кое-какая провизия уцелела в коробках из серебряного сплава, запаянных оловом. Эльза слышала, что такие коробки берут с собой путешественники, отправляясь за море. Нашелся чугунный котелок, и миски. Вскоре нехитрое варево булькало на костре. Прежде, чем приступить к трапезе, Эльза вознесла молитву Иштар. Благодарила за избавление, молилась за погибших сестер. В особенности — за старшую сестру Корделию. Пусть их души обретут вечную радость в Небесных чертогах!
Ела она аккуратно, как в обители. Очень хотелось наброситься на еду голодной волчицей, давясь, обжигаясь и чавкая. Но ее учили сохранять достоинство в любых обстоятельствах. Достоинство — для себя, а не для окружающих. Поев, Эльза вымыла посуду в ручье, как смогла плотно закупорила вскрытые коробки. В одном из ларей обнаружились три одеяла из верблюжьей шерсти, покрытые джамадийскими орнаментами: черно-красные ромбы, цветы и птицы на «песочном» фоне. Отыскав местечко посуше, сивилла постелила два одеяла, укрылась третьим…

* * *

Дар прорезался у Эльзы в шесть лет.
Точнее, в шесть ее начала трепать падучая, и родители отвели дочь к лекарю. Лекарь в деревне пользовался уважением. Он исцелял запор и золотуху, чесотку и лишаи, вправлял мослы и мазал раны вонючим снадобьем. Но чем лечить девчонку, которая может ни с того ни с сего грохнуться в лужу и дико завыть, выгибаясь дугой, закатывая глаза и захлебываясь пенной слюной?
Признаться в собственном невежестве — удар по репутации.
— Три части козьего молока на одну часть крепкого отвара чабреца. Две ложки липового меда. Подогреть и давать по одной кружке три раза в день…
Лекарь рассудил, что вреда от снадобья уж точно не будет. И поначалу оказался прав. Кружка, выпитая на завтрак, пошла хорошо. Эльзе даже понравилось. Обеденную кружку она извергла обратно, едва встав из-за стола. Вместе с вкуснющей кашей, которую перед этим наворачивала за обе щеки. Было обидно до слез. А поздним вечером девочку скрутил жесточайший приступ, едва она сделала два глотка из третьей кружки.
— Все ясно! — важно изрек целитель. — Порча, а то и сглаз. Это, уважаемые, не по моей части. Обращайтесь к колдуну.
— Что ж сразу не сказал?! — возопили родители, обуянные праведным гневом. — Дитё от твоей дряни чуть не окочурилось!
Лекарь воздел палец к небесам:
— Проверку учинял. Теперь точно вижу: к колдуну!
Своего колдуна в деревне не водилось. Пришлось ехать в город. Колдун, по-городскому маг, жил на окраине, в башне о пяти этажах. Такой высокой постройки Эльза в жизни не видела, и разинула рот от изумления. А потом принялась хихикать: кривоватая башня напоминала растущую из земли свиную ногу, увенчанную раздвоенным копытом. Сходство усиливала моховая щетина, которой башня обросла аж до третьего этажа.
Маг был не старый, но вид имел затрапезный. Лиловая мантия, вся в жирных пятнах, больше смахивала на засаленный халат. Грязные волосы свалялись в колтуны, падая на плечи неопрятными сосульками. Мятая кожа, мешки под глазами… Он все время что-то жевал, говорил невнятно, смотрел мимо. В какой-то момент взгляд его остановился на Эльзе — и вцепился двумя рыболовными крючками. Лицо мага отвердело. Он подобрался, как кот при виде мыши. Голос зазвучал жестко и властно, отдаваясь под сводами башни гулким эхом.
— Она говорит во время приступов?
Он обращался к отцу, но смотрел на Эльзу.
— Нет, господин. Только воет волчицей. Страшно так…
— Совсем ничего?
Отец лишь покачал головой.
— А после приступов долго в себя приходит?
— Ох, долго, господин! Бывает, целый день пластом лежит. Спит, бредит…
— Бредит? — маг потер руки, как пьяница в предвкушении доброй выпивки. — И в бреду разговаривает, верно?
— Верно, — закивал отец. — Болтает, пигалица.
— И что же она в бреду… м-м-м… болтает?
— Да что ж может дитё сущеглупое в бреду нести? Ерунду всякую…
— Это уж я сам разберусь! — отрезал маг. — Давай, вспоминай. Если, конечно, хочешь дочери помочь.
— Да я… сразу и не упомнишь… — растерялся отец. — Про огонь бормотала… Плакала! Горит, мол, бегите…
— Пожара в округе после этого не было?
Отец наморщил лоб, вспоминая.
— Был! Точно, был! Через седьмицу у Джока-строгаля сарай ночью занялся. Жарища стояла, вот оно и полыхнуло. А тут ветер… Пять дворов выгорело. У Джока меньшие, близняшки, в дыму задохлись…
— Замечательно!
Отец вытаращился на колдуна.
— Это я не о пожаре, любезный, — исправился маг. — Детей жалко, спору нет. Я о другом, не бери в голову. Что еще твоя дочь в бреду говорила?
— Да я мало что слышал, господин. С ней жена больше… А, вот! Заглянул раз, а она как вскочит! И ко мне. Вцепилась — не оторвешь! Верещит: «Не езжай, папка, на ярманку! Зарежут тебя!» Я гляжу, а глаза у нее закрыты. Меня аж жуть пробрала. «Спи, — говорю, — доця! Не поеду я никуда…» Она брык на солому, и спит дальше.
— На ярмарку собирался? А?
— Раздумывал, — отец почесал в затылке. — Рожь плохо уродилась, поросенки тощие… Торговать нечем, самим бы хватило. Яблоки, разве что. Я сидру надавил, думал, пригодится. А тут дожди зарядили, жена расхворалась…
— А соседи поехали?
— Ну…
— Вернулись? С выручкой?
— Куда там! На обратном пути лихих людей встретили. Дядьку Сыча насмерть зарезали, выручку всю забрали… — отец говорил все медленней и медленней. Умолк, поднял глаза на колдуна: — Это что ж выходит? Ведьма в семье?!
— Твоя дочь — прорицательница. Видит грядущее.
У отца отвисла челюсть. Он смотрел на мага в заляпанной жиром мантии, как на вестника богов. Маг же поглядел на гостя, как на вонючего зверька, в чьей норе отыскался алмаз величиной с кулак.
— И что теперь?
— В науку отдавать надо. Иначе дар ее убьет.
— Да где ж такой страсти учат?!
— Есть места. Или ты своей дочери враг?
— А денег много запросят? Мы люди скромные…
— Не надо денег. Сивиллы таких, как твоя Эльза, по всему свету ищут. Считай, повезло тебе. Собирай дочь в дорогу и через три дня привози ко мне. Я сам доставлю ее к сивиллам.
Маг присел на корточки, взял Эльзу за плечи. Изо рта мага несло кислой капустой. Пегая щетина покрывала щеки, обвисшие, как брыли у пса. Девочка хихикнула. Маг кивнул, словно услышал правильный ответ. И впервые за весь разговор обратился к Эльзе:
— Поедешь учиться на сивиллу?
— Если я останусь дома, я умру? — спросила Эльза.
— Да. И очень скоро.
— Тогда поеду. Я хочу жить долго-долго! Всегда!

4.

Дорога в обитель Эльзе запомнилась смутно. Повозка тащилась по колдобинам, подпрыгивала на ухабах. Мимо плыли рощи и поля, деревни, похожие, как близнецы. Возница покрикивал на костлявую лошадь. Та и ухом не вела. Маг молчал, Эльза ела, что давали, и много спала. Приступ с ней случился только один раз. Когда девочка очнулась — на нее смотрели внимательные, немигающие глаза мага. Что он хотел высмотреть в ней? Этого Эльза никогда не узнала. Как и того, чем расплатились с магом сивиллы за новую сестру. Деньгами? Вряд ли. Обитель не была богатой.
Предсказаниями?
Дни сливались в серую маету. Девочка уверилась, что они будут ехать целую вечность. Огорчило ли это Эльзу? — нет. По родителям она не скучала. Но всему приходит конец, и дороги — не исключение. Настало утро, когда они въехали в огромный город, и в Эльзе вспыхнул интерес. Она завертела головой, пытаясь увидеть все-все вокруг. Голова закружилась. Но девочка все равно продолжала таращиться по сторонам. Всюду был сплошной камень: стены — из камня, дома — из камня, ступеньки лестниц — из камня… Даже улица была вымощена булыжником, по которому отчаянно грохотали колеса повозки. Мимо проезжали другие повозки и всадники, по улицам валили толпы народа. В глазах рябило от пестрых камзолов и кафтанов, шляп с перьями и без; плащи и накидки, ботфорты и башмаки, лосины и панталоны… А усатые стражники с алебардами, в сверкающих кирасах и шлемах? А женщины в роскошных платьях, с вышитыми на них цветами и птицами, с кружевами и оборками — сами похожие на диковинных птиц? И снова — камни, россыпи камней. Они блестели, сверкали, таинственно мерцали — янтарь пуговиц, нефрит застежек, полированный змеевик и яшма пряжек, гранаты и топазы перстней, агаты и сердолики ожерелий…
Увы, в городе они не задержались. До обители сивилл, оказывается, было уже рукой подать. По городским меркам обитель выглядела скромно: каменный дом в два этажа, ряд бараков из бревен, хозяйственные пристройки. Дальше начинались горы, и по склонам ползли седые пряди тумана.
Навстречу гостям вышли женщины. В строгих платьях без излишеств; широкие, складчатые пелерины спадали до локтей. У каждой сивиллы на лбу была повязана синяя лента с золотым тиснением, перехватывающая волосы. Эти ленты заворожили Эльзу. Ни на что другое она уже не могла смотреть. В душе девочки зрел жизненно важный вопрос. Наконец, собравшись с духом, она спросила:
— А мне такую ленту тоже дадут?
— Конечно! — рассмеялась старшая из сивилл.
Ее смех Эльзе понравился: он был совсем не обидный. И улыбка понравилась. А больше всего понравился ответ.
— Тогда я у вас останусь, — кивнула девочка.

* * *

Все сивиллы были взрослые. Даже Катрина — ей было целых двенадцать лет! Катрина звала Эльзу малявкой и головастиком, и играть с ней не желала. За исключением этой вредины, в обители Эльзу никто не обижал. Кормили тут вкусно, лучше, чем дома! Странное дело — Эльза по-прежнему ни капельки не скучала по родителям, но трижды на день вспоминала старшего брата Игана, хоть тот и любил втихаря отпустить сестре щелбан.
Сложнее всего оказалось привыкнуть к ежедневным занятиям. Мучение начиналось после завтрака, длилось до обеда, а потом еще чуть-чуть. И учили-то чепухе на постном масле! Эльза кипела от злости: как можно сидеть сиднем, зажмурившись — и не заснуть? А видеть сердцем ? Вспоминать животом ? Ни о чем не думать, ничего не хотеть? Это покойник в гробу без мыслей лежит…
— Не хочу! — спорила девочка с наставницами. — Не хочу быть покойницей!
Вот представлять себе всякие узоры, как они сплетаются в диковинные картины, Эльзе нравилось. И слушать ветер  она любила. Когда же ее стали учить грамоте и счету, она заупрямилась: это еще что за дичь? Грамота девочкам ни к чему!
— Глупым девочкам ни к чему, — разъяснила старшая сестра Корделия. — А ты станешь сивиллой. Как же ты прочтешь грядущее в священном дыму, если не в силах прочесть обычный свиток? Все сивиллы умеют читать и писать.
— Все-все?! Даже Катрина?!
— Даже Катрина, — улыбнулась старшая сестра.
Ну, если даже эта задавака Катрина выучилась…
— Ладно! — кивнула Эльза. — Буду грамотной!
В обители ей выделили отдельную комнату, которая называлась «кельей». Убирать в келье надо было самой, но к домашним хлопотам Эльза привыкла. Это ей — раз плюнуть, хоть старшая сестра и говорит, что так выражаться нехорошо. Она ведь не собирается взаправду плеваться? Вот и славно. Зато спит она теперь не на лавке, а на кровати со спинкой и ножками! С тюфяком, простынями, одеялом из верблюжьей шерсти и подушкой, набитой гусиным пухом! Еще в келье стоял сундук для одежды — с окованными медью углами, с крышкой, где по дереву были выжжены птички с хохолками. А еще табурет, и бронзовый подсвечник на три свечи…
Красота!
Кроме странных наук, Эльзу учили шить, вязать, стряпать. Обещали позже, когда она подрастет, научить ухаживать за больными. Сейчас же главное — укротить припадки, которые у сивилл звались Даром.
— А иначе я умру, — понимающе кивала девочка.
Способность видеть будущее представлялась ей хорьком по имени Дар. Такой залезет в курятник, всех передушит. И Эльзу-курочку. Если, конечно, она не отрастит себе клюв и когти, как у пестрого ястреба. Старшая сестра только вздыхала в ответ. Значит — правда.
Умирать не хотелось. Эльза старалась изо всех сил.
— Ты слишком стараешься, — сказала как-то старшая сестра. — Угомонись.
Через год приступы сделались заметно реже. И в себя Эльза приходила быстрее. Когда она открывала глаза, рядом неизменно оказывалась одна из сестер.
— Вспомни, что ты видела, — требовала сестра. Без жалости била по щекам: — Не спи, вспоминай! Дар владеет тобой, а должно быть наоборот…
Накатывала дурнота. Ломило виски, кружилась голова; к горлу подступал кислый комок. Эльзу тошнило, она бегала в кусты шиповника: блевать. Девочка дышала на особый манер, как ее учили сестры, вглядывалась во тьму, прислушивалась к шепоту за спиной. Что здесь? Кто здесь? Смутные картины, слова, звуки…
Позже старшая сестра велела послать письмо родителям. Те, мол, будут рады весточке от дочери.
— Они читать не умеют!
— В деревне есть грамотные?
— Енох Колченогий. Он в войске писарем служил.
— Вот он письмо и прочтет.
Ответ, написанный дядькой Енохом, пришел нескоро. Отец с матерью живы-здоровы, Иган работает в поле; урожай хороший, Чернуха на днях отелилась бычком. Перед сном Эльза тихонько поплакала, вспомнив дом. Тоска явилась без спросу, взяла за горло. Вот бы снова увидеть маму с папой, и драчливого Игана, и дядьку Еноха, и подругу Марту…
Наутро ее скрутил жесточайший приступ.
Очнувшись, она помнила все. Обрывистый берег речки Покатихи. Толпа мальчишек — каких мальчишек? молодых парней! — с гиканьем сигает в воду. Плеск, хохот, брызги до небес. Над рекой стоит семицветная радуга. Иган — мускулистый, рослый, жениться пора! — ныряет «щучкой» с обрыва. Река смыкается над ним. Несет зеленые, в золотых бликах, воды к далекому морю. Парни на берегу замирают, превратившись в сопляков, испуганных до икоты.
Ждут. Долго.
Пока не гаснет радуга.
Эльза очнулась в холодном поту. Когда?! Сейчас весна, а в видении было лето. Новое, написанное в спешке письмо отправилось в родную деревню. Оставалось лишь ждать. Как те парни на берегу…
Миновала весна. Лето выдалось жарким. Зной, пыль, духота. Трава вокруг обители выгорела. Да что трава! — само небо выцвело, как платье, стираное в семи щелоках. В такую жару одно спасение — в речку бултыхнуться. С обрыва… Дни тянулись стадом коров, бредущих на водопой. Эльза вся извелась. Сивиллы знали о письме. Глядели с сочувствием. Даже вредина-Катрина больше не дразнилась. В прошлый раз ответ пришел через полгода. Значит, три месяца в одну сторону. Когда она отправила письмо? Когда Иган пойдет на речку? Мысли путались. Перед глазами плавали огненные круги. Должно быть, от жары…
Ответ пришел осенью. Иган утонул, разбив голову о корягу на дне. Весточка от сестры-провидицы опоздала на два дня.
Эльза не плакала. Просто впала в оцепенение. Делала, что велят. На занятиях молчала, уставясь в одну точку. Могло создаться впечатление, что уроки отрешения  наконец-то пошли девочке впрок. Вечером в ее келью вошла старшая сестра Корделия. Присела на кровать:
— Не кори себя, дитя. Ты сделала все, что могла.
— Тогда зачем? Зачем все это?!
Эльза горько разрыдалась, уткнувшись в подушку, сделавшуюся мокрой и горячей. Корделия гладила девочку по волосам. Голос старшей сестры звучал в такт движениям ее руки. Слова отпечатывались в душе Эльзы, словно оттиски с досок мастера-гравюрьера.
— Мы не выбирали судьбу, дитя. Нас выбрали без нашего согласия. Скажешь, это проклятие? Я не стану с тобой спорить. Скажешь, лучше умереть? Может, и так. Жизнь жестока, лишь смерть благоволит к каждому. Но если хотя бы раз, единственный раз тебе позволят…
С ней было то же самое, поняла Эльза. Кто-то из близких Корделии погиб. Старшая сестра предвидела его смерть, но не сумела спасти. Девочка утерла слезы. Крепко-крепко обняла женщину, заменившую Эльзе мать.
— Я укрощу свой Дар, — сказала она. — Я его в бараний рог скручу.

5.

Как ни больно об этом говорить, известие о гибели брата пошло Эльзе на пользу. Она научилась долго сидеть, не шевелясь, свободная от чувств и желаний, мыслей и надежд. Узоры складывались в завораживающие картины, а голоса птиц-невидимок сливались в дивные мелодии. Она видела сердцем, вспоминала животом, готовила целебные отвары и училась перевязывать раны. Осень сменялась зимой, весна — летом. Дни проносились мимо, как искры падучих звезд. В положенный срок у Эльзы пошли женские крови. Она не испугалась. Сестры заблаговременно предупредили ее. К крови она привыкла: уже год, как Эльза помогала сестрам в госпитале при обители. Какая разница — своя кровь, или чужая? Если б еще не ноющая боль внизу живота, что мешала сосредоточиться…
Приступы скручивали Эльзу раз в месяц. Очнувшись, она помнила все. Впрочем, люди и места в видениях являлись незнакомые. Слушая ее рассказы, сестры тоже не могли понять, где и с кем должно произойти увиденное. С приходом лунных очищений приступы участились. После них девушка лежала пластом, с трудом поднимаясь, чтобы справить нужду.
— Больше ждать нельзя, — с порога заявила старшая сестра, входя в ее келью. — Иначе Дар сожжет тебя.
— Вы знаете, что делать?! — с надеждой спросила Эльза.
— Все сестры знают. Тебе нужно лишиться девственности.
Эльза онемела.
— Иного способа нет. Среди сивилл не бывает девиц. Это чуточку больно и не всегда приятно… — Корделия замялась. — Во всяком случае, по первому разу. Хотя кое-кому из сестер понравилось.
Эльза зарделась утренней зарей. Она вспомнила, как сестра Катрина исчезала на ночь, возвращаясь под утро. Корделия наверняка знала о побегах Катрины, но не препятствовала.
— Я сделала расчеты. Скоро у тебя будут подходящие дни.
— Подходящие для чего?
— Ты хочешь зачать ребенка?
— Нет!
— Вот и не задавай глупых вопросов.
Эльзу отвели в особую комнату. У стены стояла широченная — хоть вчетвером спи! — кровать. Сестры велели Эльзе раздеться, лечь на кровать лицом вверх и ждать. Нагая, как при рождении, девушка смотрела в потолок. Потолок был расписан узорами — нет, причудливыми сплетениями тел! — и Эльза с опозданием сообразила, что творится на потолке. Сперва она зажмурилась. Но время шло, и глаза открылись сами собой. Мужчины и женщины над ней творили немыслимое. Неужели люди могут так изворачиваться! Глаза любовников сияли, на лицах застыло выражение восторга. Наверное, художник нарочно так нарисовал, а на самом деле…
Она и не поняла, что приступ уже начался. Такой припадок с ней случился впервые. Спокойный, дружелюбный; неотличимый от обычного бодрствования. Созерцание ли стыдных картин, аромат ли благовоний, горящих на жаровенке — так или иначе, Эльза видела будущее на шаг вперед. Свое собственное будущее. Сейчас ее охватит странный, волнующий трепет. Повинуясь, трепет явился. Сейчас она захочет, чтобы все случилось поскорей, избавив ее от муки ожидания. Желание пришло. Вот-вот очертания комнаты, дрожа в зыбком свете лампад, поплывут у нее перед глазами… Комната вздрогнула. По углам заколебались тени, сгущаясь и расточаясь. Когда одна из теней отделилась от стены и направилась к кровати, Эльза ничуть не удивилась, и даже хихикнула.
Она знала об этом прежде, чем тень сделала первый шаг.
Темно-зеленый балахон, расписанный серебряными узорами, закрывал мужчину с головой. Лишь пара дырок для глаз; и еще одна, гораздо ниже. Сильные ладони скользнули по бедрам Эльзы; и опять, уже в действительности. Зная все заранее, переживая каждое событие два раза, Эльза расслабилась, как советовали сестры. Краткая вспышка боли — дважды. Размеренное движение двоилось; предвиденье с легкой задержкой отражалось в сиюминутности. Жаркая волна растворила боль и стыд, и остатки страха; и растворила вновь, на самом деле. Девушка услышала, как она кричит, и закричала.
Сейчас заснешь, предупредил Дар.
Хорошо, улыбнулась она.

* * *

Когда она очнулась, комната была пустой. Сон? Красные пятна на простыне быстро убедили Эльзу в обратном. «Ты вела себя, как похотливое животное! — бранился стыд, но вяло, без страсти. — Ты кричала от вожделения! Позор! Знай об этом мать с отцом…» Отстань, рассмеялась Эльза. «Ты отдалась быку в балахоне! Сука в течке! Блудная девка…»
Да ну тебя, отмахнулась Эльза.
Изыди.
— Ты укротила свой Дар, — скажет ей через месяц старшая сестра Корделия. — Завтра тебя отведут в храм, и ты вдохнешь священный дым.
На следующий день, рано утром, в горах прогрохочет обвал. Обломки храма рухнут на дно ущелья. Источник священного дыма будет погребен под завалами исполинских камней. Хорошо, что сивилл в этот момент не было в храме.
Обошлось без жертв.

* * *

Растерянные женщины сгрудились у обрыва, опасаясь подходить близко к краю. Часть скалистого склона исчезла вместе с храмом. От базальтовой перемычки, соединявшей края ущелья, остался лишь узкий мост. На другой стороне чернела зловещая дыра, открывая вход в недра горы.
Раньше этой дыры не было.
Но главное — ни единой струйки священного дыма, дарившего сивиллам осознанность пророческих видений, не поднималось больше со дна ущелья. Привычная жизнь рухнула в тартарары. Сивиллы жили предсказаниями. Это был источник их существования. В обитель приезжали издалека; сам король, бывало, прибегал к услугам сестер. Приношений хватало с лихвой, включая содержание госпиталя для бедняков. Но одна лишь утрата доходов не повергла бы сивилл в смятение и трепет. Обвал похоронил цель и смысл их бытия. Священный дым позволял вызывать грезы целенаправленно, прозревать будущее просителя.
А что теперь?
Никто из сестер не знал, что делать дальше.
Они пытались. До одури дышали дымом лавра, бросали в жаровню травы и корешки, от запаха которых теряли сознание. Одурманенные, начинали безумно хохотать; сестер рвало черной желчью… Иногда удавалось что-то узреть — смутно, на грани видимости. Поток просителей быстро иссяк. Многие уходили в ярости, сыпля проклятиями. Сбережения таяли льдинкой на солнце. Самим сестрам накопленного хватило бы на два-три года — если затянуть пояса. Но как бросить госпиталь на произвол судьбы? Как выгнать больных и увечных? К счастью, его величество Фернандес, прослышав о беде, постигшей сестер, расщедрился — выделил для госпиталя содержание из казны. Видать, вспомнил былые услуги обители. Или просто выпил кувшин хорошего вина. Содержание оказалось скромным, но сивиллы не уставали возносить молитвы за великодушного государя. Впрочем, королевская милость не вернула им священный дым.
В обители воцарилось уныние.
Тот, кто вкусил от плода прозрения, будет жаждать вкусить от него снова и снова. Да, ради помощи людям. Ради предотвращения бед. Но в глубине души сестры знали: прозрение нужно им ради него самого. Ради неповторимых ощущений, которые оно дарит сивилле — в отличие от припадков, даже обузданных. Если бы сестрам сказали, что похожие чувства испытывает человек, пристрастившийся к маковой настойке, они бы возмутились. Что общего между низменным пороком — и божественным даром?
Абсолютно ничего общего!
Потянулась бесконечная череда дней, похожих один на другой, как кочки в болоте. Утренний обход. Миазмы тел, пота и гноя. Перевязки, примочки. Вынос отхожих горшков и ведер. Приготовление снадобий. Скудная трапеза в угрюмом молчании. Компрессы, кровопускания. И вот однажды…
— Там! Там такое чудо!
Катрина, запыхавшись, ворвалась в обитель. Глаза ее сияли восторгом. Спустя семь месяцев после злополучного обвала Катрина наконец отважилась войти в грот, открывшийся на другой стороне ущелья.
— Чудо!
Запасшись факелами, семеро из дюжины сивилл отправились смотреть на чудо. Идти хотели все, но пятерым сестрам по жребию пришлось остаться в обители. Янтарный грот расцвел мириадами бликов, вспыхнул, заискрился медовым золотом, встречая гостей.
— Светлая Иштар!
— Какая красота!
— Смотрите! Рисунки…
Рисунки были нанесены на стену пещеры. Их выдавили в янтаре, как оттиски или клейма. Холмы с глазами, различной формы, большие и маленькие — все они, тем не менее, имели между собой нечто общее. Кроме холмов-одноглазов, изображались и другие твари — странные, умилительные и жуткие. Лапы, щупальца, крылья; клешни, руки и копыта. Твари летали, бегали, ползали, плавали. Встречались и фигурки людей, но они терялись меж прочих изображений. Старшая сестра Корделия поднесла факел ближе, коснулась рукой стены. Рисунок засветился, и это не был отблеск факела! Послышался тихий гул, стена завибрировала. Старшая сестра в страхе отдернула руку. Гул затих; погас и рисунок.
— Что это было?!
— Не знаю. Я ощутила тепло. И легкое покалывание.
— Это древняя магия!
— Осторожно, сестры! — Корделия быстро пришла в себя. — Мало ли, какие чары здесь скрыты?
Грот вел в недра горы. Гладкий пол отражал огни факелов. Женщины углубились шагов на сто, когда шедшая впереди Катрина остановилась:
— Тут еще знаки…
Не дожидаясь остальных, она шагнула ближе. Огонь высветил янтарное панно, испещренное рядами символов. Эльза взглянула на них краем глаза, и у нее помутилось в голове. Она чудом удержалась на ногах. С остальными сестрами происходило то же самое.
— Не смотрите! Отвернитесь! — закричала старшая сестра.
Катрину вынесли на руках. Всю дорогу до обители несчастная была без сознания, и очнулась лишь на следующий день. Поначалу Катрина никого не узнавала, безумно таращилась по сторонам и лепетала невнятицу. Вскоре она начала оживать. О случившемся в пещере молчала, хоть режь ее ножом. Едва открывала рот, как бедняжку прошибал ледяной пот. Распросы прекратили. Старшая сестра Корделия отправилась в город, желая сообщить о находке королевскому магу Амброзу. Известие маг воспринял со всей серьезностью, и немедленно отправился в грот в сопровождении Корделии. Эльзу не взяли, хотя она очень просилась — и девушка тайком увязалась следом. Скорее всего, ее заметили, но гнать не стали.
Маг и старшая сестра остановились у панно.
— Это магия? — донеслось до Эльзы.
— В некотором смысле, — туманно ответил Амброз. — Это письмена Ушедших. На них нельзя смотреть. И вообще, если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше…
Он осекся и закашлялся.
— Уходим, — заключил маг, прочистив горло. — Больше мне тут делать нечего.
На обратном пути Амброз осмотрел Катрину.
— Ей повезло. За месяц оправится, — обнадежил он.

* * *

Катрина полностью оправилась, как и обещал маг. Казалось бы, теперь ее в Янтарный грот и женихом не заманишь. Каково же было изумление Эльзы, когда Катрина, прихватив факел, не таясь направилась в сторону пещеры. Изумилась не только Эльза. Старшая сестра Корделия загородила дорогу:
— Далеко собралась?
— В грот.
— Зачем?
— Помните, вы учили нас слушать ветер?
Корделия заколебалась. И шагнула в сторону, уступая Катрине. Та вернулась в обитель под утро. Живая и здоровая, но чрезвычайно задумчивая. Отмалчивалась, глухая к вопросам сестер. Теперь каждые два-три дня она уходила на ночь в Янтарный грот. А вскоре потребовала, чтобы в грот доставили больного мальчика по имени Марк. У Марка почернели ступни обеих ног, и омертвение распространялось выше. Сестры смотрели на Катрину с удивлением. Чем поможет Марку янтарь пещеры? Но Катрина была настойчива, как никогда. В конце концов старшая сестра сдалась.
Марку, решила Корделия, уже вряд ли что-то повредит.

* * *

Угли, рдеющие в жаровне, света давали мало. Багровые отблески в глубинах янтаря походили на глаза хищных тварей. Против обыкновения, отражения не дробились. Из каждой стены, и с потолка тоже, за женщинами наблюдало по одному горящему глазу. Марка уложили на гладкий пол. Катрина велела сестрам сесть поодаль и не мешать. Ее послушались без возражений — такая уверенная сила звучала в голосе молодой сивиллы. Сама Катрина без суеты, едва ли не торжественно опустилась в позу для сосредоточения. Вскоре руки ее пришли в движение. На жаровню упали сушеные листья лавра. Вспыхнули, окутавшись терпким дымом. За лавром последовали соцветия спиреи, корешки дудника, порошок мускатного ореха… Создавалось впечатление, что Катрина бросает на угли первые попавшиеся травы, находя их в сумке на ощупь и наугад. Но сивиллы чуяли: сестра знает, что делает.
— Марк станет знаменитым мастером! — заявила Катрина, вставая. — Надо отрезать ему ноги на два пальца ниже колен. Посылайте в город за лекарем! Через три дня мы снова принесем Марка сюда.
К вечеру Марк стал безногим калекой.
Второй поход в грот прошел буднично. Жаровню Катрина разжигать не стала. Марка опять уложили на пол, и сивилла уселась рядом. Спустя час Марка отнесли обратно в госпиталь. Поправлялся он на удивление быстро. Когда Марк уже сидел на кровати, Катрина где-то раздобыла инструменты резчика и всучила их калеке, вместе с дюжиной ясеневых чурбачков.
— Давай! — велела она.
Поначалу из-под резца вышла полная ерунда. Но в скором времени чурбачки начали превращаться в людей и животных. Статуэтки были украшены дивными узорами, местами столь тонкими, что не сразу и разглядишь. Марк попросил принести ему медной проволоки — дерево надоело безногому — и продолжил работу. К концу месяца Катрина привела в госпиталь ювелира Йохана Ларнета, хорошо известного в Тер-Тесете. Взглянув на труды мальчика, Йохан стал наведываться в госпиталь каждый день. Приносил инструменты и заготовки, подолгу сидел с Марком, объясняя и показывая; молча наблюдал, как калека работает с металлом или полирует самоцветы. Когда Марк окончательно выздоровел, ювелир приехал на повозке и забрал его с собой.
— Волшебные пальцы! — сказал Йохан, обычно скупой на похвалу. — И глаз острее моего. За такого помощника никаких денег не жалко…
Марк был первым. За ним последовали другие. Предвидя вопросы сестер, Катрина пообещала научить сивилл прозревать условия размена , и слово сдержала. Жизнь вновь обрела смысл.

6.

…костер догорел. Лишь горсть угольков просвечивала сквозь сизый пепел. Пригревшись под теплым одеялом, Эльза соскальзывала в сон. Воспоминания сидели рядом, вздыхая. Отобрав у сивилл священный дым, насмешница-судьба подарила им взамен Янтарный грот. Что сестры потеряли? Что приобрели? Эльзе не довелось вдохнуть священного дыма, ей не с чем было сравнивать. Она знала лишь грезы янтаря, определяющие размен . В каком-то смысле сивиллы продолжали видеть будущее: будущее людей, пожелавших стать изменниками. В обитель потянулись здоровые горожане, умоляя даровать им силу, ловкость, верный глаз или плодоносное чрево. Разумеется, за достойное вознаграждение. То, что кроме денег, заказчикам — вернее, их детям, потому что грот не менял взрослых — придется расстаться с куском собственной плоти, никого не смущало. «Овчинка стоит выделки!» — полагали они, и были по-своему правы.
До сегодняшнего дня.
На грани сна и яви Эльзе пришло в голову, что она тоже прошла своеобразный размен . Лишившись девственности, укротила капризный Дар. Она — изменница, как и все ее сестры. Помогать больным, что обречены стать калеками, начать новую жизнь — занятие достойное. Но калечить здоровых, пусть по их же просьбе? Извращать человеческую природу в угоду жажде наживы? Что это — милосердие или святотатство?
Возможно, обитель постигла жестокая, но заслуженная кара?
Спи, шепнула гора. Сквозь отверстия в своде пещеры тихо падали снежинки. Кружились в токах теплого воздуха, поднимающихся снизу; таяли на лету, не коснувшись лица спящей женщины.

Глава третья
Волк из Сегентарры

1.

Снег хрустел под ногами. Молоток колотил в дверь. Дверь гудела колоколом. Никто не отзывался. Эхо подхватывало звук ударов и, как зверь — добычу, тащило прочь, через пустыри. Ветер гнался за эхом, свистя по-разбойничьи.
— Никого нет, — сказал толстый.
— Постучи еще, — предложил тощий. — А вдруг?
— Глупости. Пошли, обойдем башню.
Тощий и толстый потащились в обход башни Красотки. Оба мерзли, кутаясь в плащи. Тощий накинул капюшон, отороченный лисьим мехом. Толстый, развязав шнурок, опустил вниз уши лохматой шапки. Уши болтались, придавая толстому сходство с унылым, престарелым ослом. Шерстяные чулки обоих быстро промокли. Толстяк чихнул и с раздражением покосился на спутника.
— Это все ты, — сказал он. — Ты меня уговорил.
— Я, — согласился тощий. — Я и мертвого уговорю.
— А я, дурак, послушался…
Толстяк подумал и добавил:
— Мертвого я и сам уговорю.
Ноги до колен проваливались в сырой, ноздреватый снег. Каждый шаг — движение маятника, отмеряющего время. Делящего жизнь на «до» и «после». Со дня смерти Красотки прошла неделя. До гибели короля Фернандеса, положившей конец Янтарной обители и начало — волне погромов, оставалось три дня. Сейчас же его величество, знать не зная про яд, укрытый во рту любимого шута, предавался разврату в обществе трех фавориток. Мужская сила короля была предметом зависти всего дворянства. В услугах придворного мага, способного сделать мягкое твердым, он не нуждался. Поэтому маг Амброз, прозванный за глаза Держидеревом, в данный момент был совершенно свободен — в том числе свободен прогуливаться по морозцу у башни Инес ди Сальваре, спрятав лицо в капюшон. Легкий на ногу, с мальчишеской живостью нрава, он тайком ухмылялся, поглядывая на толстяка Вазака. Одышка, дурная кровь, колыхание телес. Говорящая свинья. Вот что бывает, когда пышки. И пончики. И булочки с корицей.
— Зачем ты позвал меня? — хрюкнул Вазак.
— В свидетели, — откликнулся невозмутимый Амброз. — Если что, ты подтвердишь.
— Если что?
— Давным-давно никто из нас не видел Красотку. Все сношения с ней, — Амброз хихикнул, словно недоросль, впервые сказавший похабщину, и с удовольствием повторил: — Все сношения с ней производились через Циклопа. Ты не предполагал, что Красотка мертва?
— Ну, предполагал.
— И я. И многие другие. Но только Симон явился проверить это лично.
— Откуда ты знаешь?
— Ласточка на хвосте принесла. Старый упрямец пришел сюда, в буран и метель. На следующий день его видели в городе. Вместе с Циклопом. Что из этого следует?
— Из этого следует, что я должен был остаться дома.
— Циклоп покинул башню. После визита Симона. Живой и, как мне доложили, здоровый. Будь он виновен в смерти Красотки, или будь он ее тюремщиком — Симон прикончил бы его. Значит, Инес жива, и сама может о себе позаботиться. Или мертва, но по естественной причине. И тогда заботиться о ней ни к чему. Я хочу знать правду.
Споткнувшись, Вазак расхохотался:
— Боишься, что некому будет настраивать твои амулеты?
— Красотка, — спокойно ответил Амброз, — была чудесной настройщицей. Я восхищался ее талантом. Если в последние годы работу делал Циклоп… Я — придворный маг его величества, друг мой. Я рассчитываю пребывать в этом качестве долго и счастливо. Что для этого надо?
— Обладать силой, — предположил Вазак.
— Мало.
— Быть интриганом?
— Теплее. Но интриг недостаточно.
— Потакать королю?
— Надо знать все о таких, как я. Знать доподлинно. И использовать в нужный момент. Как рыцарь использует меч — не задумываясь, без колебаний.
— И не боясь крови?
— И не боясь крови.
Вазак остановился. Натянул шапку на брови, завязал шнурок ушей под подбородком — тройным, висячим. Щеки его в обрамлении меховой «бороды» были пунцовыми. Усы обледенели, на кончике носа висела капля. Это было бы смешно, когда б не глаза Вазака. Две черные маслины, выпуклые по-жабьи. Такие черные, что на ум приходила грозовая ночь: тьма, и вспышки зарниц вдалеке.
— Обо мне ты тоже знаешь все? — хмуро спросил он.
— Все, — ободрил толстяка Амброз. — Потому и звал с собой.
— Думаешь, если мы что-то обнаружим, я сохраню тайну?
— Ни в коем случае. Ты сразу же доложишь о тайне своему учителю, Талелу Черному. Меня это вполне устраивает. Идем, друг мой. Не стоит так много говорить зимой, во время ходьбы. Можно простудить горло.
Некоторое время они шли молча. Амброз сунул в рот варган, с которым не расставался, и на ходу дергал за язычок инструмента. Гнусавая, однообразная мелодия раздражала Вазака хуже зубной боли. Он через шаг зыркал на спутника, но помалкивал. Вскоре маги остановились: стены башни в этом месте как бы заворачивались внутрь, на манер створок раковины, образуя подобие дворика. Две чахлые яблони; скамейка, заметенная порошей. Мертвый по зиме цветничок, огороженный резным палисадом. Фонтан — стоя в пустом бассейне, голая нимфа наклоняла к земле кувшин. Нимфа мерзла. Нимфу пожалел бы даже королевский палач. Метель, и та смилостивилась, накинула бедняжке на плечи пушистую шаль.
— Здесь, — внезапно сказал Вазак. — Где-то здесь.
— Я не зря взял тебя с собой, — спрятав варган в карман, Амброз улыбнулся. Хитрые лучики разбежались к вискам мага от уголков глаз. Так охотник радуется нюху любимой суки. — Ты — мастер брать гиблый след. Значит, здесь? Не подскажешь ли, где именно?
Вазак ринулся вперед, разбрасывая снег. Все было забыто: усталость, одышка, раздражение. Дикий кабан пер по целине — рухни небо, кабан останется безразличен. Когда ученики Талела, жреца Сета-Разрушителя, ощущали близость смерти, они пьянели. Любая смерть — вчерашняя, сегодняшняя, завтрашняя — приводила их на грань экстаза. Тут крылась опасность — перспектива собственной гибели опьяняла Талеловых учеников не хуже любой другой. Наверное, поэтому никто из молодых не превзошел Талела Черного. И уж тем паче никто Талела не пережил.
Приплясывая на месте, чтобы ноги не мерзли, Амброз смотрел, как Вазак кружит по дворику. Толстяк обнюхал нимфу, пнул скамейку; зачем-то сломал доску палисада. И наконец замер под левой яблоней: запыхавшийся, счастливый.
— Вот, — он ткнул пальцем себе под ноги. — Могила.
— Свежая? — уточнил Амброз.
— Свежачок. Семь дней; может, восемь.
— Покажи.
— А копнуть не хочешь? — хмыкнул Вазак. — Лопатой? Заступом?
— Не хочу.
— А придется…
— Открой, — повторил Амброз, и сбросил капюшон.
Волна густых волос упала на плечи. Волосы развевались, как если бы в лицо Амброза дул ветер. Черты мага высохли, налились древесной твердостью. Казалось, таинственный резчик высек это лицо из стальника — редкого кустарника, о чьи ветки щербится лезвие топора. Руки Амброз держал поднятыми, ладонями вверх. Рукава кафтана упали до локтей, и было видно, что руки мага также изменились. Пальцы — сучки. Ногти — темные капли смолы. Кожа на предплечьях — кора, изрезанная морщинами. На ладонях во множестве набухали бородавки — почки, готовые проклюнуться свежими листьями или побегами. Ветер усилился, волна кудрей взмыла птичьим крылом. Для тех, кто знал, за что Амброза прозвали Держидеревом, это был ясный знак.
— Я пошутил, — быстро сказал Вазак. — Насчет лопаты.
— А насчет заступа?
— Тоже. Я открою.
— Вот и славно. Я жду.
Капюшон вернулся на прежнее место. Рукава упали к запястьям. Одеревенелость — так называл это сам Амброз, и те свидетели, кому удалось остаться в живых — быстро покидала мага. Желая поторопить возвращение Амброза в естественное состояние, Вазак упал на колени. Бормоча невнятицу, он зачерпнул горсть снега и начал перетирать снег в пальцах. Вопреки ожиданиям, снежинки не таяли. Вскоре толстяк держал целую пригоршню синеватого, как кожа покойника, песка. Песок ворочался, вспухал неприятными пузырями. Выкрикнув: «Нар'гха! О нар'гха!..», Вазак набил себе полный рот песка. Потекли синие, дурно пахнущие слюни. Толстяк жевал, давился, мотал головой — и наконец выплюнул длинную, искрящуюся ленту. Она без остатка всосалась в сугроб под яблоней, и сугроб почернел, становясь могильным холмиком. Миг, и холм растекся по земле, наливаясь стеклянным блеском. Стало видно, что лежит под рукотворным окном, локтей на пять-шесть вглубь. Тело, похороненное без гроба, было завернуто в саван. На саван пошла занавеска или покрывало с кровати. Вазак захрипел, и в том месте, где пряталось лицо покойницы, саван расползся гнилыми нитями.
— Красотка, — кивнул Амброз. — Никаких сомнений.
— Рыжая…
Слюни все еще текли изо рта Вазака. Он наклонился вперед, словно хотел схватить покойницу в объятья — и отшатнулся, крича от испуга. Саван зашевелился. Казалось, Инес ди Сальваре намеревается встать из-под мерзлой земли. Треснула ткань, наружу высунулась кость, плотно обтянутая кожей — часть плеча, или ребро. Кожу густо покрывала рыжеватая щетина. Тело ворочолась, принимая самые странные очертания. Скованная землей, тугой от холода, вот уже неделю как мертвая, Красотка продолжала мучиться метаморфозами — не осознавая угасшим рассудком, что творится с плотью. Так, если верить лекарям, у обычных людей после смерти продолжают расти ногти и волосы.
Вазак упал ничком. Заколотил руками и ногами, крича уже не от страха — от вожделения. В силах сделать землю прозрачным стеклом, ученик Талела Черного не имел силы разбить это лже-стекло, прорваться к шевелящейся покойнице. Тут и впрямь понадобились бы заступ и лом. Но вид смерти, полной движения, опрокинул Вазака в пропасть безумия. Он грыз землю, срывал ногти, пытаясь расковырять дорогу вниз; шептал слова, от которых даже Амброза пробирал озноб, и плакал от их бесполезности. Жирная, бесформенная каракатица; вместилище противоестественной страсти.
— Хватит, — велел Амброз.
Яблоня над могилой зазвенела, словно была покрыта бронзовой листвой.
— Хватит, я сказал!
Вазак опомнился. Шапка сползла набок, плащ был мокрым и грязным. Чулки прорвались на коленях. Страшен и смешон, толстяк хрипло пыхтел. Он не жалел, что поддался на уговоры Амброза и потащился по морозу к Красоткиной башне. Ежедневно сталкиваясь с вещами, от которых палача, и рыцаря, и мясника прошиб бы холодный пот, Вазак очерствел, закостенел душой. Мир сделался черно-белым, чувства притупились, и не было оселка — заточить лезвие души. Никто не догадывался, что за яркое переживание, подобное нынешнему, толстый Вазак готов лизать благодетелю ноги.
Что, впрочем, не помешало бы Вазаку уложить благодетеля в гроб.
— Закрывай, — велел Амброз. — Насмотрелись.
И вдруг шагнул вперед:
— Нет, погоди…
Брезгливый по натуре, любитель маленьких удовольствий, скрашивающих жизнь, Амброз мог, когда надо, вглядеться и в живот трупа, полный червей. Сейчас его интересовало маленькое тельце, захороненное в ногах Красотки. Сипуха, крылатая тварь. Как же Инес звала птицу? А, вспомнил: Дура. Славная кличка. Последние двадцать лет Амброз обходил стороной башню Инес, но чутко прислушивался к сплетням о Красотке. Он не знал, что сипуха сдохла в тот миг, когда перестала дышать ее хозяйка. Не знал он и того, что любимицу погребли вместе с Красоткой. Но ему была известна история превращения табакерки. Красотка часто рассказывала знакомым о прошлом Дуры, доверху полном нюхательного табака. Знакомые же без стеснения трепали об этом на всех перекрестках. Чем не повод посмеяться? Маг и теперь бы улыбнулся, да его слишком увлекло изменение, которое он ясно видел.
Дура опять становилась табакеркой. Ну да, ноги превратились в резные ножки, и крылышки каменеют яшмой. Скоро голова обратится в крышку, и сипуха уменьшится до первоначальных размеров. Он не знал, что происходит, почему мертвую Красотку крючит от изменений, а дохлая сипуха вместо того, чтобы закоченеть в мерзлой земле, возвращается в исходное состояние. Но Амброз доверял своему чутью, которое еще ни разу не подводило хозяина. Смотри, приказывало чутье. Запоминай. И не сомневайся: дело пахнет жареным.
— Уходим, друг мой, — бросил он Вазаку.
— Домой? — с надеждой спросил толстяк.
— Нет, домой рано. Я знаю одно полезное местечко…
— Почему я хожу за тобой? — Вазак нахмурился, демонстрируя явное нежелание повиноваться. Его натура, оскорбленная властным поведением Амброза, требовала хотя бы видимости реванша. — Таскаюсь по холоду, задубел весь… Вот скажи мне: почему?
Реванша не вышло.
— Потому что я так хочу, — спокойно ответил Амброз.

2.

Харчевню «Лысый осел» жгли, наверное, раз сто. Большей частью это случалось из-за разгула посетителей, изредка — по нерадивости стряпухи, колдующей у строптивой печки; трижды огонь имел магическую природу. Еще в харчевню била молния, прошлым летом. Случалось, пожар не приносил большого ущерба. Тогда благодарили Митру за милость. Бывало же, что от строения оставались курящиеся угольки. Тогда Митру благодарили за то, что дал людям уйти из огня живыми. Когда в углях дымились трупы, Митру все равно благодарили: спасибо, что не мы. И с упрямством, достойным осла, изображенного на вывеске, отстраивались заново.
Хозяева здесь были лысые и с характером.
— Туда, — указал Амброз в угол. — Там свободно…
Окунувшись в чад и гомон, купаясь в ароматах жареного мяса и вони застарелого пота, расталкивая пьяных и обходя трезвых, маги пробрались в дальний угол. Амброз кинул плащ на лавку и сел поверх, умостив локти на столешницу. Вазак устроился напротив, морща нос. Ему хотелось есть, но толстяк боялся, что станет маяться животом после здешних блюд. Вокруг, к великому раздражению Вазака, как жернова на мельнице, работали мощные челюсти гостей, перемалывая горы пищи. Свиную голяшку с луком. Бараньи ноги, запеченные с чесноком. Грузди в сметане. Каплунов, фаршированных брусникой. Лещей вяленых, лоснящихся от жира. Гречневую кашу с телячьими мозгами. Гороховую похлебку с копченостями. Жареных карасей. Вазак успел возненавидеть мир сверху донизу, когда рядом с их столом возник сам хозяин, с первого взгляда определив меру уважения, которую он проявит к почтенным особам.
— Чего изволите?
Эти слова хозяин произносил в особых случаях. Куда чаще он сперва требовал показать деньги. Для тех же, кто показывал, а после норовил исчезнуть, не расплатившись, хозяин — человек, что называется, представительный — припас увесистую дубинку, утыканную поверху гвоздями. Дубинку он звал Умницей, и любил больше жены. Обычно он носил Умницу за поясом, под рукой. Сейчас же хозяин передвинул ее за спину, в знак почтения. И сгибался в поклоне изящней лакея: иначе гвозди Умницы больно кололи в поясницу.
— Принеси-ка нам, любезный… — начал было Амброз.
Но Вазак перебил его:
— Голяшку! Голяшку неси! Карасей! Кашу! Баранину…
— Понял, — кивнул хозяин. — Довольны останетесь.
— …горячего молока с вином, — закончил Амброз.
— И «кодлу»! — Вазак оставил за собой последнее слово. — С огня!
Заказ объявился так быстро, что впору было поверить: хозяин с неделю ждал магов, ждал и готовился. Зубы Вазака, вычерненные и заостренные с концов, хищно вцепились в здоровенного карася — и захрустели хребтиной. Затем пришла очередь голяшки. Время от времени толстяк, шумно фыркая, отхлебывал «кодлу» — подогретую смесь вина и пива, куда добавили яйца, сливки и сахар, а напоследок сунули раскаленную кочергу. Амброз есть не стал, прихлебывая молоко, створоженное вином с пряностями, и оглядываясь по сторонам с нарочитой рассеянностью. Не то чтобы маг кого-нибудь боялся — просто знал, какая публика кутит в «Лысом осле». В заведениях подобного сорта к соглядатаям относятся скверно.
Сперва режут, потом разбираются.
Все, кто грел сегодня кости в харчевне, были вооружены. Сопляки, старики, юнцы и зрелые мужи — все до единого. Из оружия, болтавшегося на ремнях, скрытого в рукавах, спрятанного под одеждой, висящего за спиной и торчащего из голенищ сапог, составился бы приличный арсенал для гарнизона в провинции. Казалось бы, дубинка хозяина в этом сонме лезвий и обухов — потешное недоразумение. Но Амброз так не считал. В юности он имел опыт странствий, куда более увлекательных, чем считали Амброзовы завистники. И понимал: никто, даже будучи обласкан Умницей, не поднимет руки на хозяина. Дурака прикончат раньше, чем он совершит эту глупость. Даже отъявленным сорвиголовам, бродягам без роду-племени, нужно место у очага. Можно сжечь харчевню — ее отстроят. Но убей хозяина, и приюту конец. А значит, снова пути-дороги, и не во всякой иной харчевне тебя примут без слов, вместо того, чтобы тайком послать за стражей.
— Это да, — чавкая, булькнул Вазак. — Согласен.
— С чем, друг мой?
— Правильно сделал. Кормят вкусно…
— Думаешь, мы пришли сюда ради обеда?
— А ради чего?
— Красотка мертва, — внятно, как ребенку, объяснил Амброз. — Мертва и деформирована. Более того, деформация продолжается после смерти Инес. Башня пуста и заперта. Циклоп двадцать лет подряд если и покидал башню, так только отправляясь за съестным или новой одеждой… А сейчас он оставил жилище без колебаний. Причем не один, а вместе с Симоном Остихаросом, спутником не из приятных. Они в Тер-Тесете, друг мой. Мне это известно доподлинно. Поселились в гостинице «Меч и Роза», на третьем этаже. Окна их комнат выходят на Жестяную улицу. Позавчера Симон, чародей с репутацией, подал прошение на высочайшее имя. Он желает иметь аудиенцию у его величества Фернандеса. Как я слышал от ранних пташек, Симон — а значит, и Циклоп — хочет получить разрешение на осмотр пресловутого Янтарного грота. Его величество Фернандес тискает сиськи любовниц, и срать хотел на все прошения. Это любимая присказка короля: «Срать я хотел на…» Дальше добавляется по вкусу: на прошения, на нищую казну, на герцога Олландера, на угрозу войны с Сегентаррой. Злопыхатели шепчутся, что у его величества рано или поздно не хватит говна на всех желающих…
Амброз приятно улыбнулся. Изящный, с манерами лорда, знаток древней поэзии, маг обожал внезапно перейти к вульгарностям, шокируя собеседника.
— Но вернемся к Симонову прошению. Рано или поздно король согласится. Имя Симона кое-что значит для Фернандеса Великолепного. О чем все это говорит, друг мой?
— Понятия не имею, — Вазак набил полный рот каши.
— Тебя не удивляет такая цепь совпадений?
— Нет.
— Ты мудр. Только истинный мудрец подобен сердцем пеплу, а душой — сохлому дереву. И ничему не удивляется. Даже собачатине, которая в пироге оборачивается свининой. О, дивное волшебство! Мне никогда не достичь такого совершенства.
— На что ты намекаешь?
— Кушай, дружище. Думаешь, понос случается от огурцов с молоком? Нет, понос случается от многих знаний. Вот где корень печали…
— Зачем мы сюда пришли? — перестав жевать, спросил Вазак.
Амброз услышал в его вопросе свою собственную интонацию. Так взрослый говорит с ребенком — капризным, болтливым, путающимся в желаниях. Это задело Амброза больше, чем он предполагал, но маг сдержался. И даже, в знак особого доверия, взял с тарелки ножку каплуна, откусил кусочек и тщательно вытер пальцы батистовым платком.
Платок Амброз бросил под стол.
— Посмотри вокруг, — он обвел рукой харчевню. — Кто эти люди?
— Сброд, — толстяк без колебаний вынес приговор.
— Вооруженный сброд, — поправил Амброз. — Авантюристы, наемники, дуэлянты. Искатели приключений. Ну и сокровищ, куда ж без них… Браконьеры. Сержанты-отставники. В «Лысый осел» идут, желая нанять телохранителя. Или убийцу, если угодно. Опытного спутника, который пойдет за тобой в предгорья Шаннурана и в джунгли Ла-Ангри. Охрану в долгом пути.
Допив «кодлу», Вазак знаком велел хозяину подать еще.
— Нанять? — с издевкой поинтересовался он. Жирные, замаслившиеся губы выплюнули слово, будто лягушку. — В «Лысом осле»?
— Да.
— И телохранитель за грош сунет нож в брюхо охраняемому телу. Убийца прикарманит денежки и смоется, не выполнив работу. Спутник задушит тебя на привале, в десяти лигах от города, ограбит и сбросит труп в реку. Ты считаешь меня дураком?
— Я уже сказал: ты мудрец. Я же — наивный простак. Я слышал от пташек, что в «Лысом осле» торгуют верностью. Ходовой товар, знаешь ли. Не было случая, чтобы распоследний мерзавец, заключив здесь договор, отказался исполнить службу. Нет, виноват. Был один… Его нашли на площади Трех Красавиц, в самой середке. Бедняга жевал свой любимый член — тот, как ни странно, покинул уютное местечко под животом. Кожу с черепа мертвеца ободрали вместе с волосами. Знаешь, куда ее засунули? И кажется, еще при жизни несчастного? Замечу, что на груди предателя висела табличка: «Лысый осел».
— Один? — с сомнением произнес Вазак. — Один-единственный?
— О других случаях измены мне ничего не известно.
Толстый ученик Талела Черного, повидавший мертвецов больше, чем рыбак — трески, ощутил, что теряет аппетит. Ему ясно представилась площадь, и труп дурака, поплатившегося за неверность данному слову. Член во рту, волосы в заднице — эти намеки, одинаково ужасные для булочника и грабителя, мало взволновали опытного Вазака. Выдумка бездельников, жалкая и невзыскательная. Но сама идея страшной, показательной мести одних сорвиголов другому — только за то, что он поддался зову природы? Предательство у таких в крови. Мир стоит на простых истинах: купленное перекупается, клятву можно попрать. И что же? Найти опровержение истин в грязной харчевне? Вот от чего кусок мяса способен застрять в глотке…
— Хорошо, — буркнул Вазак. — Мы хотим купить здесь верность. Верность головореза, честь разбойника. В какой же путь мы отправляемся?
— Мы отправимся по домам. А наш наемник отправится следить за Симоном и Циклопом. Куда наши друзья пойдут, с кем встретятся. О результатах слежки он будет регулярно докладывать мне.
— А мне? — возмутился толстяк.
— А я — тебе.
— Симон раскусит твоего наемника. И обидится…
— Я скажу наемнику, чтобы он не слишком прятался. Пусть Симон раскусит его. Это кстати — в таком случае Пламенный не слишком обидится. Все следят друг за дружкой: ювелиры, герцоги, водоносы. Кто побогаче, нанимает соглядатаев. Это естественно, это придает жизни остроты. Я не знаю, чего больше хочу: чтобы мой наемник высмотрел пикантные подробности жизни Симона Остихароса, или чтобы Симон узнал, что за ним следят, и следят по моему поручению. В любом случае, я останусь в выигрыше.
— Я тебя не понял.
— И не надо. Вот, возьми перепелочку. У нее в брюшке — моченая клюква.
— А ты?
— А я подберу нам славного человечка, — Амброз привстал над столом. — Если здесь станет шумно, заранее прошу прощения.
— Здесь и так шумно.
Когда пол зашевелился под ногами у Вазака, толстяк больно прикусил язык. Он не сразу сообразил, что шевелится отнюдь не весь пол. Казалось, змейки, тончайшие как волос, нырнув под подошвы Вазаковых сапог — и даже глубже, в утрамбованную землю — кинулись врассыпную, ища убежища по углам. Вазак ощутил их движение, переданное землей, ставшей на миг очень чувствительной к вибрациям. Он опустил взгляд. Пол вокруг их стола был густо пронизан бойкими, играющими нитями, плохо заметными для обычного глаза. Пол превратился в чудовищную арфу — струны разбегались во все стороны, уходили под лавки, извивались под ногами пьянчуг. От высокого, недоступного обычному уху, визга — пронзительное многоголосье сливалось в противоестественную мелодию — толстяк чуть не выблевал съеденное. Снаружи завыли собаки. Донеслось ржание из конюшни: лошади беспокоились.
Пока они беседовали, Амброз «пустил корни» — Вазак много слышал о талантах королевского мага, но видел это впервые. Тоньше иглы, корни Амброза впивались в столы и лавки, уходя в древесину. Внедрялись в ноги завсегдатаев «Лысого осла», без забот проникая между волокнами ткани и кожи сапог, без боли врастая в человеческую плоть. Амброз улыбался. Чувствовалось, что забава не составляет для него труда — так, пустячок. Лицо мага осталось таким, как было, без знакомой одеревенелости. Лишь рот отвердел в улыбке, обметан гладкой, болезненной сухостью. Губы Амброза напомнили Вазаку две липовые стружки, вылетевшие из-под рубанка. Сам же Амброз походил на паука в центре чуткой паутины.
— Время, — шепнул Амброз.
И добавил любимую присказку, за которую его и наградили кличкой:
— Держи дерево…
Один из корешков натянулся. Стол, в который уходил этот корень, еле заметно содрогнулся. Кружка с пивом, стоявшая близко к краю, подпрыгнула — и упала на колени сидящему за столом игроку в кости. Тот вскочил, отряхиваясь. Штаны его на ляжках промокли насквозь. Мех щегольского, с вышивкой, кафтана от пояса и ниже густо потемнел, слипся клоками. Стаканчик с костями свалился на пол — его тут же затоптали, превратив в хлам.
— Ты! — заорал игрок соседу. — Пень косорукий!
— Кто?
— Ты!
— Я?
— Ну не я же!
Прерывая бессмысленный диалог, лавка ударила игрока под коленки. И сразу же ребро столешницы угодило ему в живот, как если бы сосед в гневе толкнул стол. Потеряв равновесие, игрок улетел спиной вперед. Приземлился он у выхода на кухню, откуда несло жаром печи. На беду собравшимся из двери объявилась служанка с подносом, полным мисок. Поднос взмыл в воздух, миски запорхали тут и там, щедро одаривая посетителей ливнем горячей похлебки. Кто-то не сдержался, сгреб злополучного игрока за шкирку, сунул кулачищем по загривку — и отправил камнем, пущенным из катапульты, в противоположный угол харчевни. За игрока вступились, вступились и за его соседа; хозяин горой встал за служанку — наверное, любовницу — колотя Умницей правых и виноватых. Свалка мало-помалу захватывала всю территорию «Лысого осла». Сверкнуло оружие, пролилась первая кровь. Запрыгнув на лавку, урод с ожогом во всю щеку ловко вертел кистенем. Под ним, усевшись верхом на поверженного врага, плечистый коротыш рвал жертву за уши. Временами коротыш, наклоняясь, бил несчастного лбом в переносицу. Дальше схватились на ножах. Прямой клинок сталкивался с кривым, скрежеща от злости. Лезвия обоих то и дело дорывались до цели, оставляя разрезы на одежде и телах драчунов.
Злоба, с которой люди кинулись друг на друга, удивила бы случайного зрителя. Но здесь не было случайных. А Вазак чуял вибрации Амброзовых корешков, и сам с трудом гасил в себе неразумную, дурманящую злость, готовую кинуть толстяка в схватку. «Держи дерево… — бормотал Амброз. — Держи…» И «Лысый осел», готовый угомониться, вскипал по новой. Здесь рос сад Амброза, где королевский маг был главным из деревьев.
— Идемте со мной, господа. Я выведу вас наружу.
Перед столом магов стоял старик лет шестидесяти. Видавшая виды шубейка была туго подпоясана изношенным ремнем. Облезлую шапку из зайца старик держал в левой руке. В молодости этот человек, пожалуй, был хорош собой. Но годы превратили стройность в худобу, а опыт пригасил блеск глаз — от рождения синих, а сейчас выцветших, похожих на ледышки. Старик сошел бы за нищеброда, явившегося в харчевню за подаянием, но ремень его оттягивал меч, длинный и узкий, в потрепанных ножнах, а за поясом примостилась троица кинжалов. Оружие не мешало старику в толкотне, как если бы оно срослось с хозяином, сделавшись частью тела.
— Вам здесь не место, — словно в подтверждение своих слов, старик пригнулся. Кружка пролетела над ним и разбилась вдребезги, ударившись о стену. — Я же вижу, вы не ослята . Глупо будет попасть под дурной кулак. Еще глупее напороться на нож…
— Я не привык уходить, не расплатившись, — надменно заявил Амброз.
— Дай деньги мне, я передам хозяину.
— Тебе? Деньги?
— Разумно. Ты мне не доверяешь. Оставь деньги на столе.
— Глупый совет. Их украдут.
— У тебя есть золотой ферн?
Вместо ответа — язвительного, как ожидал Вазак — Амброз бросил старику масляно-желтую монету с чеканным профилем Фернандеса I. Не задержавшись ни на миг, старик перебросил золотой в гущу свалки, где его с ловкостью жонглера на лету подхватил хозяин — продолжая, кстати, орудовать Умницей с большим вдохновением.
— Лихо, — оценил Амброз. — Давай, выводи.

3.

Оказавшись на дворе в целости и сохранности, Вазак подумал, что старику хорошо бы гулять в дождь, между каплями. И спутников за мзду водить. Сухими выйдут, сухими вернутся. Действий ушлого старика Вазак не запомнил. Но они с Амброзом шли, как по проспекту Всех Владык, а знакомая шубейка мелькала справа, слева, впереди. Казалось, косматый после линьки волк превратился в целую стаю, окружив магов. И путь делался свободен — волшебство, неизвестное ученику Талела Черного. Нутром толстяк чуял, как с каждым шагом корни втягиваются в Амброза Держидерево, покидая временные пристанища. Захлопнув за собой дверь, Амброз расхохотался и одарил вертлявого проводника еще одной монетой.
— Держи, хитрец! Заслужил.
— Это слишком, — заметил старик. — Я бы вывел вас даром.
— Даром — это сколько?
— Скажем, за два серебряных нума. По монете с человека.
— Бери золотой. Сдача — в счет будущих услуг.
— Каких? — льдистые глазки старика сверкнули.
Борясь с приступом медвежьей болезни и высматривая нужник, Вазак подумал, что Амброз безошибочно выбрал соглядатая. Вернее, заставил соглядатая выбрать Амброза. И все-таки крылось во взгляде старика нечто трудноуловимое, что заставляло толстяка радоваться: пожалуй, и Амброз Держидерево способен совершать ошибки.
— Как тебя зовут, пройдоха?
— Я — не пройдоха. Я — Вульм из Сегентарры.
— Волк? — оценил Амброз. — Достойное имя.
— Королевский маг знает сеген ? Редкое качество для жителя Тер-Тесета…
— Ты знаешь, кто я?
— Я видел тебя рядом с его величеством.
— Во дворце? Ты допущен во дворец?!
— Бывал я и во дворцах. Но тебя я видел на площади, когда казнили мятежников Седого Принца. Ты стоял бок о бок с королем. И что-то шептал ему на ухо.
— Я просил его казнить мятежников быстро. Без лишних мучений. За день до этого я предлагал королю удавить Седого в темнице. Чтоб не показывать народу.
— Если так, его величество не согласился с тобой. Мятежники умирали долго. Особенно Седой Принц. Палачи ждали, когда он закричит, а он молчал. Это поддерживало слабых.
— Среди них были твои приятели?
Старик пожал плечами:
— У меня есть приятели в самых неожиданных местах.
— Например?
— Например, в подземельях Шаннурана.
Вазак вздрогнул. Брюхо подвело, он едва сдержался, чтоб не нагадить прямо в штаны. Проклиная болтливый язык старика, толстяк опрометью кинулся к дощатой будке нужника — и едва успел, расстегнув одежку, присесть над выгребной ямой. Стал серьезен и Амброз. Склонив голову к плечу, похожий на хищную птицу, маг внимательно изучал собеседника. Словно прикидывал — что тому делать в подземельях Шаннурана, созданных демонами для ужасных легенд и снов-кошмаров.
— Значит, Вульм, — внезапно рассмеялся Амброз. Лицо мага залоснилось от удовольствия. Впору было поверить, что Амброз вспомнил что-то, над чем крепко успел поломать голову. — Ну конечно же! Рассказать тебе забавную историю, Вульм из Сегентарры?
— Здесь? — удивился старик.
— А почему нет? Пока мой спутник облегчается, я займу тебя рассказом. В нем есть тайна и кровь, а значит, он годен и для королевских ушей. Итак, это случилось в графстве Деларен, когда граф решил нанять нового лесника…

* * *

Говорят, новый лесник графа в молодости много странствовал. Говорят, ходил в крови по колено. Спускался в бездны, откуда нет выхода, и возвращался живым. Предавал и был предателем; убивал и был убитым. «Враки! — спорили дураки. — Чтоб убитый, да вернулся домой?» Умные не встревали в спор с дураками. Умные шепнули графу Деларену: лучшего лесника не сыскать. Битый, тертый, ко всему привычный. Среди браконьеров у него ни родни, ни друзей. Поймает над оленьей тушей — вздернет без лишних слов.
Сладилось дело.
Новый графский лесник поселился в глуши-чащобе, в бревенчатом домике прежнего лесника, умершего бобылем. Жалованье ему граф положил славное, да и сам лесник был при деньгах. Судя по всему, скитания оказались прибыльными. Жил скромно, лес соблюдал, как положено. Никого не вздернул на суку, зато двоих прирезал без затей — застал над ланью-маткой, обождал, пока за ножи возьмутся, и кончил придурков. Граф был премного доволен. Одарил не золотом, не меховой рухлядью — женой-красавицей, дочерью замковой прачки. Гордись, лесник: целую отдаю, нетронутую сиятельным хреном!
Про грудную жабу невесты граф сказать забыл.
А может, сам не знал.
Родив леснику дочь, жена-подарок через два года скончалась. Зима выдалась лютая, бедняжка до весны кашляла кровью. На солнцеворот и похоронили. Лесник остался с ребенком на руках. Как он растил девочку, один Митра ведает. Да только вырастил. Глядишь, уже малышка по дому суетится. Стирка, штопка, стряпня. Глядишь, уже и не малышка. В лесу годы стрелой летят. Шестнадцать лет, как шестнадцать стрел…
Семнадцатого не случилось.
Лесник часто оставлял дом на дочь, уходя в чащу на день-два, а то и на неделю. Бывало, что и гости в его отсутствие заглядывали. Добрые гости, смирные. Кому охота с лесником связываться? Разве что новому начальнику графской стражи, молодому-красивому… По следам, по разгрому узнал лесник о трагедии. Заглянули молодцы на огонек. Распустил руки новый начальник в доме нового — теперь уже старого лесника. Хорош собой был, не знал у женщин отказа. Узнал, как нож остер — схватилась девчонка за отцовский клинок. Ударила с пониманием: распорола чужую щеку до зубов.
Что ж, заплатила по полной.
Похоронив растерзанную дочь возле дома, рядом с могилой жены, лесник собрался и ушел. Кто его видел? — грачи да сойки. А ночью запылал замок Деларен, как свеча. Откуда пожар взялся? — спроси у ветра. Когда пламя потушили да стали убытки считать — насчитали две перерезанные глотки. Да еще начальник стражи, с которым покойники у лесника гостили, сгинул без следов. Искали, не нашли. Кто-то вспомнил, как широкоплечий красавец, лучший боец графства, хвастался подвигами, совершенными над «лесной куницей». Кинулись отрядом к дому лесника, нашли начальника — еще живого, но уже, считай, мертвого.
На колу сидел, над могилой.
Язык ему лесник вырезал, чтоб помалкивал.
Говорят, по сей день гуляет лесник без цели. От Хенны до Сикопароса, от Малых озер к Равийскому морю. Сидит по кабакам, ночует на постоялых дворах, а то и под голым небом. Говорят еще, что на большие дела не подписывается. Так, медь голимая. Иногда дает советы молодежи, за малую долю. Бродягой доживает.
А чего не жить?

* * *

— Забавная история.
— Ты находишь ее забавной? — Амброз приблизился вплотную к старику с волчьим именем. От мага пахло еловой смолой и листьями герани, размятыми в пальцах. — Ты, Вульм из Сегентарры?!
— А какой ее находишь ты, Амброз Держидерево? — Вульм без малейшего страха произнес вслух кличку мага. Где он узнал это прозвище, осталось загадкой. — Я слышал, ты знаток изящных искусств. Твое мнение ценно для меня.
Взгляд Амброза подернула мечтательная дымка.
— Я полагаю, она достойна баллады. Или доноса.
— Кому? Будь мерзавец на колу родичем Деларенам, хоть бы и дальним… А так — пустые хлопоты. Граф пальцем не пошевелит ради мести. А король Фернандес велит дать доносчику плетей. Чтоб не отвлекал от вина и девок. Мы уже умолчим о том, что даст доносчику беглый лесник…
— Разве начальник охраны, жестоко убитый беглым лесником, прожил жизнь в воздушном пузыре? У него остались свои собственные родичи. Друзья, наконец. Что, никто не возьмется за меч ради бедняги?
— Полагаю, что никто.
— Уверен?
— Во всяком случае, те, кто слыхал о Вульме из Сегентарры…
Из харчевни выбрался злополучный игрок. Отковылял к колодцу, туда, где снег был почище, упал на четвереньки и сунулся разбитой в хлам мордой в сугроб. Застонал от блаженства, выгнул спину по-кошачьи. Чуть позже из «Лысого осла» вышла служанка с двумя жестяными ведрами, встала сбоку от игрока — и принялась нагребать снег деревянной лопаткой. Должно быть, хозяин велел растопить в печи и обмыть раны беднягам, сидящим в тепле. Оставаясь мордой в сугробе, игрок ущипнул служанку за бедро. Та без воодушевления отмахнулась лопаткой, ухватила полные ведра и, виляя задом, вернулась в харчевню.
Игрок, охая, потащился следом.
— Я не собираюсь доносить, — сказал Амброз, делаясь серьезным. — Я восхищаюсь тобой. Поверь, я жесток не менее твоего, и так же скор на расправу. И умею любить…
— Это значит — умею мстить?
— Это значит, что я хочу нанять тебя.
— Я стар. Я утомился.
— Я имел честь видеть тебя в деле — старого и утомленного.
— Чего ты хочешь?
Харчевню покинули сразу двое: коротыш, большой любитель рвать чужие уши, и урод с ожогом на щеке. «Эй, волк! — крикнул старику коротышка. — Пасись! За Куцым Хряпом не заржавеет!» Вульм отмахнулся заячьей шапкой, по всей видимости, понимая, о чем речь. Урод молчал, ковыряясь во рту мосластым пальцем. Вытащил палец, сплюнул красным, и сунул палец обратно. У коновязи их ждали лошади: сивый мерин, ростом с гору — и чалая кобыла, из породистых. Урод отвязал животных, вскочил на кобылу; коротыш птицей взлетел на спину мерину — и только поземка завилась по следам от копыт.
— Чего ты хочешь? — повторил Вульм.
— Мне надо проследить в городе за двумя людьми. Куда ходят, с кем встречаются. О чем говорят. Если они обнаружат слежку — не беда. Это не враги. Может, так даже будет лучше. Твое дело — следить и докладывать мне. Обо всем. Ну как? По-моему, работенка — не бей лежачего…
— Кто эти люди?
— Одного зовут Циклопом. Как его зовут на самом деле, я не знаю. Последние двадцать лет он был слугой…
Амброз задумался, морща лоб. И развел руками:
— Слугой, любовником, и еще Митра знает кем при настройщице амулетов Инес ди Сальваре. Такие, как я, знали ее под прозвищем Красотка. Сейчас Красотка мертва, а Циклоп в Тер-Тесете, в гостинице «Меч и Роза».
— Он убил хозяйку?
— Вряд ли. Будь это правдой, его спутник сжег бы Циклопа в пепел.
— Кто его спутник?
— Симон Остихарос, прозванный Пламенным, — Амброз подметил тень, упавшую на морщинистое лицо Вульма, и спросил, как хлыстом ударил: — Вы знакомы?
— Встречались, — равнодушно ответил Вульм. — Мельком.
— Он тебя запомнил?
— Вряд ли. Это было очень давно. И в таких обстоятельствах, которые не способствуют долгой памяти.
— Например, в подземельях Шаннурана? — пошутил Амброз.
— Давно было, — повторил Вульм. — Какая разница?
— Берешься?
— Мне понадобятся деньги на расходы.
Без слов Амброз стал отвязывать от пояса бархатный кошель. В кошеле звенело и брякало. Узел затянулся, превратившись во вредный, тугой кулачок. Маг чуть не сорвал ноготь, воюя с узлом. Буркнув проклятие, он удвоил усилия, раздумывая, что зубами до пояса не дотянуться, а просить Вульма о помощи — не самая удачная идея… Движения Амброз не уловил. Просто мелькнула золотая рыбка, махнула хвостиком. Кошель освободился, замшевый шнурок повис, разрезанный под узлом. Он напоминал голый крысиный хвост. Маг зачем-то подбросил мешочек из бархата — словно сомневался, что кошель и впрямь свободен — поймал в ладонь, повторил бросок и перевел взгляд на старика.
Не торопясь, Вульм прятал кинжал в ножны.
— Рад помочь доброму человеку, — сказал старик. — В следующий раз я научу тебя вязать узлы. Что предпочитаешь: «беседку» или «штык со шлагом»?
Амброз отдал ему кошель.
— Мои узлы иные, — на лицо мага вернулась прежняя, приятная улыбка. — Поверь, я вяжу их наилучшим образом.
— Верю. Драка началась не с кондачка, правда?
— У всего на свете есть причина. А у многого даже есть имя. Скажем, у мечей. Пронзатель, Заревой, Буреносец… Вот у твоего меча есть имя?
— Есть, — согласился Вульм. — Свиное Шило.
Распахнулась дверь нужника. Взорам беседующих явился Вазак, воюющий с одеждой. Завязки, тесемки, пуговицы и крючки изо всех сил сопротивлялись ученику Талела Черного. Вазак бранился и поддерживал штаны, норовящие упасть в самый неудачный момент.
— Берешься? — уточнил Амброз. — Я о слежке…
— Я взял твои деньги. Конечно, берусь.
— Тогда я подарю тебе воробышка.
— Зачем мне воробышек?
— Чтобы слать ко мне с вестями. Расскажешь воробышку, что узнал, он и полетит. Эй, Вазак! Сделай нашему другу воробья…
— Из дерьма, что ли? — неприветливо буркнул толстяк.
— Ну зачем же из дерьма? — протянув руку, Амброз вырвал из шапки Вульма щепоть заячьего меха. — Сойдет?
— Ага, — кивнул Вазак. — Сейчас, погоди…

4.

Оставшись один, Вульм долго стоял и глядел в сторону города, куда ушли маги. Ушли пешком, как бродяги, как безлошадные простаки. Хотя, наверное, могли, щелкнув пальцами, вызвать паланкин из своих надменных башен — или улететь на нетопыре размером с корову. Над Вульмом порхал воробышек, рожденный из заячьих шерстинок. Утомившись, воробей сел старику на плечо. Клюнул в ухо: крошек дашь? Вульм порылся в рукаве шубейки, где был подшит тайный карман: нашел остатки сухаря. Разломав в пальцах, бросил под ноги. Воробей слетел вниз, увлекся сухарем. Человек следил за птицей, но вряд ли видел воробья. Мороз щипал старика за щеки, покусывал нос, раздражен безразличием Вульма к холоду. «Беги в тепло! — шептал мороз, и мочки ушей дерзкого становились белей молока. — Околеешь, дурашка…» Вульм оставался глух к шепоту зимы. Иной шепот слышался ему в посвисте ветра, в дыхании метели, дремлющей в сугробах. Он не собирался подряжаться на слежку. Он отказал бы Амброзу, если бы не закавыка по имени Симон. Циклопа из Красоткиной башни Вульм знать не знал, но Симон Остихарос…

— Клинком его не взять, — с ледяным спокойствием сообщил маг от дверей. — Бегство нас тоже не спасет. Лабиринты Шаннурана для детей Сатт-Шеола — дом родной. Что ж, самое время проверить, сколько огня осталось в моих жилах… 
Симон Остихарос выпрямился. Казалось, он стал выше ростом. Глаза старика сделались знакомого, пронзительно-голубого цвета. Худое, изможденное тело засветилось изнутри холодным огнем, явственно видимым сквозь кожу и ветхое рубище. Руки пришли в движение, плетя сложный, завораживающий узор. 
— Узнаешь меня, Шебуб?! — голос мага звучал подобно грому, сотрясая стены пещеры. — Вижу, узнаешь. Это хорошо… 

Двадцать лет назад этот чародей спас Вульму жизнь. Без колебаний, измученный пытками, жертвуя собственной жизнью и не надеясь на победу — Симон Пламенный позволил рисковому авантюристу уйти из места, в сравнении с которым ад был тенистой лужайкой. Прежний Вульм из Сегентарры — тот, молодой, спасенный Симоном! — менее всего был склонен к благодарности. Циничный прохвост, он забыл о маге на следующий день, и редко вспоминал до дня сегодняшнего.
Вот, вспомнил.
Он вернулся в харчевню. Там ели, пили, бранились. О драке напоминали синяки и порезы, выбитые зубы и сломанные носы. Как ни странно, обошлось без трупов. Даже тяжелых ран, требующих вмешательства лекаря, удалось избежать. Впрочем, если за дело берутся чародеи… Свидетель многих драк, далеко не таких безобидных, как нынешняя, Вульм ни минуты не сомневался, что свалку затеял Амброз. Зачем? Чтобы нанять его, Вульма из Сегентарры?
Смешно подумать…
— Вина? — спросил хозяин. — Пива?
— Одежду, — велел Вульм. — Мою чистую одежду.
— Сюда?
— Приготовь наверху, в моей комнате. Я скоро поднимусь.
Кивнув, хозяин удрал на второй этаж.
Кто иной изумился бы: с чего владельцу «Лысого осла» лебезить перед стариком-оборванцем? Готовить ему чистую одежду, словно камердинер — лорду? Но в харчевне не задавали лишних вопросов. Молокососы боялись, что им отрежут их длинные языки. Матерые же наемники помнили времена, когда Вульм был при деньгах, и немалых. Ну, или хотя бы слышали о таких временах. А хозяин харчевни, хитрец и плут, помалкивал о главном. Полтора года назад его угораздило взять у ростовщиков крупную сумму — демон толкнул под руку, советуя ввязаться в купеческую аферу. Афера провалилась, кредиторы грозили забрать «Лысого осла» за долги, а самого хозяина бросить в позорную яму. За день до суда к хозяину явился Вульм. Вызвал наверх, сказал: с глазу на глаз. Швырнул на кровать суму, велел: открой. Из сумы на покрывало высыпалось целое состояние: камни, золото. Вернешь долг, сказал Вульм. И погонишь сукиных детей в шею. Остальное — чтобы встать на ноги. Чем отплачу, спросил хозяин. Иду в долю, объяснил Вульм. Половина «Лысого осла» — моя. Болтать об этом не надо. Просто помни. Забудешь — напомню. Какая половина, спросил хозяин. И от контрабанды тоже, уточнил Вульм.
Хорошо, кивнул хозяин. Век не забуду.
И слово свое, лысый осел, сдержал.
— Вот, как ты любишь…
На кровати — той самой, где однажды лежала спасительная сума — ждала одежда. Две пары штанов: короткие, из плотной ткани, надевались поверх длинных, шерстяных. Бязевая сорочка, безрукавка из войлока; длинная куртка из хорошо выделанной кожи. Плащ на волчьем меху, с капюшоном. У изголовья на полу стояли сапоги — высокие, с голенищами, собранными по краю в гармошку. Заячья шапка полетела за кровать, уступив место теплому, отороченному рыжей белкой, колпаку с наушниками. Черные перчатки с раструбами до локтей завершали экипировку.
Переодевшись, Вульм передвинул Свиное Шило дальше на бок, сунул за пояс кинжалы, попрыгал, выясняя, в каком ухе звенит — и почувствовал себя тридцатилетним.
— Помолодел? — спросил он у хозяина.
— Нет, — сказал честный хозяин. — Рожу не спрячешь.
Ну и ладно, отмахнулся Вульм. Как раз и под ребром закололо. И коленки заныли от прыжков. Изжога, опять же… Не надо было злоупотреблять острым соусом.
— Наняли? — спросил хозяин.
— Ага.
— Кого режем?
— Никого.
— Что крадем?
— Ничего. Следить буду.
— Грошовый найм, — огорчился хозяин. — А с виду приличные…
— Зато тащиться никуда не надо. Местная слежка, за парой колдунов, — Вульм помолчал и добавил то, о чем не хотел говорить вслух: — Один мне жизнь спас. Давно. Я тогда последней сволочью был, а он спас…
— Ты и сейчас сволочь, — сказал честный хозяин.
И вдруг расчувствовался. Шагнул вперед, заключил Вульма в объятия:
— Не спеши помирать-то… Какие наши годы?

5.

Амброз был прав. Работенка и впрямь выдалась: не бей лежачего. В городе Вульм мигом выбрался к «Мечу и Розе», свел на скорую руку знакомство с владельцем гостиницы, болтливым горбуном, выпил с ним кувшин ягодного вина — и выяснил, что Симон Остихарос, на днях приехавший в морозный Тер-Тесет из жаркой Равии, и Циклоп, слуга хворенькой Инес ди Сальваре, поселились на третьем этаже, окнами на Жестяную улицу. Да, комната на втором этаже, под комнатами господ магов, свободна. Клопов извели, тюфяк свежий. Если надо, прачка готова. Да, ко всему. Залог за неделю извольте вперед.
Еще вина? Второй кувшин — за счет заведения.
Дальше началась тоска зеленая. Бросив в комнате свою скудную поклажу, Вульм, не раздеваясь, плюхнулся на тюфяк — и час, а может, два, слушал, как над головой топочут. Он не знал, кто именно расхаживает из угла в угол, словно зверь в клетке — Симон или Циклоп. До Вульма доносился и звук голосов. Маги спорили, но слов было не разобрать. На карниз окна вспорхнул знакомый воробышек, ткнулся клювом в стекло — и улетел. Наверняка крутится где-то рядом, паршивец. Хмель выветрился, Вульм сходил на двор отлить, распрощавшись с последней памятью о вине — и, возвращаясь, в коридоре едва успел отскочить за угол, без звука сбежав вниз по лестнице.
Маги шли трапезничать.
Вульм проводил их до таверны Кривого Бюшо, подивился, что Симон выбрал наружный столик под открытым небом — жарко ему, что ли? — и расположился в таверне, протопленной от души, возле тусклого оконца. Отсюда ему были хорошо видны оба подопечных. Они пили горячее пиво, сдобренное жирным комком сметаны. Потом заказали рыбу: Симон — треску, тушеную с овощами, Циклоп — фаршированную щуку. Удовольствовавшись пивом без сметаны, которой терпеть не мог, Вульм изучил лицо Циклопа — запоминал, чтобы узнать днем и ночью. Много времени это не отняло. Циклоп, кем бы он ни был у загадочной Красотки — слугой или любовником — обладал запоминающимися чертами. Вульм не взялся бы сказать, что именно делает Циклопа особенным. Ну, кожаная повязка на лбу. Так повязку можно снять в любой момент… Внешне обычное лицо человека в летах, сплошь в морщинах и складках, вызывало у зрителя подспудное раздражение. Как соринка в глазу — ты трешь глаз, умываешься слезами, бранишься от рези, орудуешь краешком платка, просишь любимую слизнуть помеху кончиком языка, любимая посылает тебя куда подальше, и в конце ты понимаешь, что соринки нет, и не было вовсе.
Легче от этого? — ни капельки.
Зато Симон за двадцать лет совсем не изменился. Закаменел в старости — которая, как знал Вульм, не чета возрасту обычных людей, вроде него самого. Высоченный, суровый, маг сидел скалой — выветренной, в щербинах и сколах, обросшей жидкими космами лишайника, но еще могучей. Вульму казалось, что Циклоп беседует с камнем. Если бы Вульм не помнил, каким он увидел мага впервые, в подземной темнице… Грязное, кишащее паразитами рубище. Сальные колтуны волос. Рот зашит суровыми нитками. Цепи лоснятся в жалком свете фонаря. Где в изможденном узнике скрывался могущественный колдун, который вскоре заступил путь демону? Даже треску Симон ел так, будто делал одолжение особе королевских кровей.
— Что угодно господину?
— Трески. С овощами.
Слуга, кивнув, испарился. Вульм терпеть не мог треску, и мысленно проклял Симона, толкнувшего его на сомнительный заказ. Впрочем, в скором времени он убедился, что у мага губа не дура. Здешние стряпухи — волшебницы, каких мало — обучились превращать жесткую, как подошва, рыбу в нежнейшего сазана или великолепного хариуса. Да и овощи, впитавшие пряную подливу, удались на славу. К счастью, маги никуда не торопились, позволив Вульму доесть треску до конца. Заранее расплатившись, он взял еще пива — и присмотрел черный выход, если подопечные, замерзнув, все же решат зайти в таверну.
Этот день, а также два следующих Вульм провел одинаково. Тоска зеленая царствовала безраздельно. Маги ждали аудиенции у короля, о чем доподлинно знал владелец гостиницы. Горбун нежно полюбил Вульма, коротающего с ним часы досуга — а что было делать, если маги сидели сиднем в своих комнатах, беседуя и отлучаясь лишь за едой? Про аудиенцию Вульм нашептал воробью, и дрянная птица улетела. Когда воробей вернулся, по его взъерошенному, раздраженному виду сделалось ясно: аудиенция не стала новостью для Амброза. А треска, щука и пиво — не те вести, за которые стоит платить.
«Откажет, — решил Вульм. — В следующий раз воробей чирикнет: ты свободен, дорогой соглядатай! Остаток деньжат принеси в башню Держидерева, да не задерживайся…»
Он сам не знал, хочет он продолжать бессмысленную слежку — или нет. Вульм засмеялся: хрипло, зло. На что ты надеялся, дурак? Что при виде Симона к тебе вернется молодость? Что двадцать лет сгинут в огне памяти? Что в их компании сгорит паскудный год, где ждет могила Мари, и вершится месть, и визжит насильник на колу? Как ты бахвалился своим клинком, Теодор Распен, красавец, не привыкший к отказам… Двумя клинками: тем, что в ножнах, и тем, который терзал бедняжку Мари. Я думал, казня тебя, что месть утоляет боль.
Я ошибся.
Ночь, когда умер король Фернандес, Вульм провел без сна. Он не знал, что яд уже во рту шута, и с утра на престол воссядет принц Ринальдо. Зато он отлично знал, что станет делать, если выйдет в город и доберется до пьяных горлопанов, мешающих спать честным людям. Гвалт стоял — хоть уши затыкай. Бочки с дармовым вином, должно быть, выкатили на каждый перекресток. Мимо гостиницы шлялись хмельные толпы, крича про изменников. Сам Вульм к последышам Янтарного грота относился с полным равнодушием. В его возрасте размен — штука бессмысленная, вроде ногтя на носу. А юнцы… Кому охота себя калечить ради грядущих барышей — вперед, милости просим! Иногда Вульм, конечно, задумывался о том, что число изменников в Тер-Тесете растет, и скоро обычному человеку будет некуда податься, кроме гильдии метельщиков…
Мимо протопала очередная толпа. Вульм вскочил, распахнул окно — и вылил ночной горшок крикунам на головы.
— Бей изменника! — заорали снизу.
Вульм плюнул, вернулся на тюфяк и, как ни странно, заснул. Вопреки обыкновению, а может, благодаря бессонной ночи, встал он поздно. Кликнул служанку с тазом холодной воды, наскоро умылся, прислушиваясь к звукам наверху. Кажется, маги были у себя. Точнее сказать он не мог — пьяный загул, судя по шуму за стенами «Меча и Розы», продолжался. В гвалте проскальзывали нотки, хорошо знакомые Вульму. Их становилось все больше, пока он не уверился окончательно: убивают. Людей убивают, они кричат. А убийцы радуются — вдвое громче. Значит, убийцы случайные, без опыта. Мятеж? Вряд ли. Мятежники уже столкнулись бы со стражей, а нет, так с королевской гвардией. Погром? Вспомнилось ночное: «Бей изменника!» Вульм пожал плечами. Если честные тер-тесетцы вздумали уполовинить число последышей Янтарного грота, это их дело. И короля Фернандеса, вздумай его величество поддержать погромщиков — или насадить их головы на пики.
Объявление о смерти Фернандеса Великолепного и восшествии на трон Ринальдо Заступника, врага мерзких изменников, Вульм благополучно проспал.
Вскоре маги покинули гостиницу, и Вульм увязался следом. Гостиница стояла на окраине, изменников в квартале жило — раз, два, и обчелся. Девятый вал резни сюда не докатился, кипя багровой пеной в иных местах. Маги шли, беспокойно оглядываясь по сторонам. Циклоп что-то говорил Симону, Симон кивал. Вдали над крышами поднимались столбы дыма — густые, аспидно-черные на фоне бледного зимнего неба. Там горели дома. Мимо, торопясь, время от времени бежали какие-то люди. Мародеры, оценил Вульм. Тащат, что попало. Маги свернули в переулок, где кого-то били, и остановились — так резко, что Вульм едва не налетел на подопечных. Встав за углом, он пригляделся. Били мальчишку. Камнями. Здоровенного детину — должно быть, отца — уже прикончили. Мальчишка ковылял прочь, держась за стену, потом полз, цепляясь за обледенелый булыжник; потом замер, ткнувшись носом в башмаки Циклопа.
— Эй, чего встали?
— Проваливайте!
— Сами ублюдка добейте! Разрешаем!
Уходите, одними губами шепнул Вульм. Ну, мальчишка. Ну, убьют. Одним изменником больше, одним меньше. Ваше-то какое дело?
— Защитнички!
— Песок сыплется!
— Валите, пока мы добрые!
От Симона пахнуло жаром. Маг врос в мостовую, окаменел без движения. Не уйдет, уверился Вульм. Вот ведь старый дурак… Он и тогда, двадцать лет назад, остался в подземельях, а я ушел. Я и сейчас уйду. Симон сожжет буянов, и мы пойдем дальше. Что ему грозит? Вызовут на королевский суд, оправдается… Мальчишка у ног Циклопа поднял голову. В мокрых от слез глазах изменника плескалась надежда. Наверное, у Мари были такие же глаза. Красавец Теодор Распен изгалялся над жертвой, а девочка ждала: вот сейчас вернется отец. Сильный отец. Справедливый отец. Отец-Защитник. Мари ждала, и надежда таяла.
Пока не растаяла до конца.
Вульм вышел из-за угла. Нет, годы никуда не делись. Да и Симону Пламенному вряд ли нужна помощь. Возраст помутил твой рассудок, Вульм из Сегентарры. Ты делаешь глупости, жалкий, сентиментальный старик, а значит, долго не проживешь.
Он встал рядом с магами — и взялся за Свиное Шило.

Глава четвертая
Я — твое чудовище

1.

Камни бьют в стену. Камни бьют в тело.
Каждое попадание — изменение.
Корчась под ударами, истекая кровью, Танни радуется. Он знает: калеча плоть, камни делают ему подарок за подарком. Превращают в иное, могучее существо. Грузчик? Воин! Он встанет с мостовой, и встанет в гневе и ярости. С хищным мечом в руке. С багровым глазом во лбу. С огнем, накинутым на плечи, словно плащ. Три старца, явившись из зимней стужи — не в смертной ли судороге разума? — соединят усилия, превратятся в одного беспощадного убийцу, и звать мстителя будут Танни. Какая-то заноза кроется в этой прекрасной будущности, мешая поверить до конца. Саднит, отравляет душу сомнением. Танни — воин! — вырывает занозу с корнем. Он отомстит за отца! Он отомстит за Эльзу.
Он…
Тепло. Жарко.
Что-то давит на лоб. Нет, не ладонь сивиллы.
Отец!
…Эльза!
Страх упал с небес, вцепился когтями, окутал душными крыльями. До одури, до смертного озноба Танни боялся открыть глаза. Всего лишь миг назад он лежал на обледенелом булыжнике, под градом камней, и ничего не боялся, мечтая о мести. И вот — лежит на мягком, в тепле, задыхаясь от дурных предчувствий. Тряпье, подумал он. Бросили на пол, как для собаки. Или расщедрились на топчан? Лоб холодила мокрая повязка. С осторожностью зверька, угодившего в западню, мальчик принюхался. Он боялся выдать себя даже трепетом ноздрей. Запах жилья. Печная гарь, смолистые поленья. Ухо болит. Ой, как болит! Ноет, дергает. Спина тоже болит. И бедро. Губа распухла, как оладья. Во рту — острое, злое. Царапает. Голова? Голова, вроде, ничего. И отрезанные пальцы на ногах вспомнили, хвала Митре, что их нет…
— Хитрец. Это хорошо.
— Почему?
— Хитрецы живучи…
— Ну, не знаю.
— Хватит притворяться, парень. Посмотри на меня.
Веки дрогнули. Зрячий глаз слезился, мешая как следует разглядеть человека, раскусившего нехитрый обман. Танни моргнул, слезы потекли на щеку. Над ним склонился старик — тот, у кого лицо из разных половинок. Значит, троица — не бред помраченного рассудка. А мерцающий карбункул во лбу старика? Лоб незнакомца вновь скрывала кожаная повязка. Танни с ужасом представил, как она чернеет, обугливаясь, открывая камень-пожар, вросший в кость и мозг.
— Вы…
— Я. Что ты хочешь сказать еще?
— Вы меня спасли?
Осколок переднего зуба оцарапал язык.
— Спас, — кивнул старик без особой приветливости.
— Я…
— Ты мне благодарен. Верю. Ты мне благодарен так, что у тебя нет слов. И в это верю. Урок первый: не спеши благодарить, даже если тебя удержали на краю пропасти. Иногда пропасть — спасение, а спасение — кошмар. Как тебя зовут?
— Танни… Натан.
До сих пор все звали его Танни. Но он больше не ребенок. Отец погиб, теперь Натан — старший мужчина в семье. Пусть старик зовет его полным именем. Даже если старик — сумасшедший.
— Сесть сможешь?
Вместо ответа Танни — нет, отныне и навсегда Натан — сел. Тело откликнулось многоголосьем боли. Комната завертелась колесом. У окна в кресле, свесив подбородок на грудь, дремал второй старик — высоченный, лысый, древнее руин. Единственный, кто остался недвижен, как гвоздь, вокруг которого вертится мир. Это он сомневался в живучести хитрецов — и, должно быть, имел на то веские основания.
— Голова кружится?
Старик с повязкой на лбу видел мальчика насквозь.
— Все, уже прошло.
— Врешь. Значит, соображаешь. Я прав?
— Наверно…
— Соображай, парень. От этого зависит твоя жизнь.
— Я понял, — Натан проглотил комок в горле. — Я понял, господин.
— Зови меня Циклопом.
— Хорошо, господин Циклоп. Вы маг?
— Нет, — придвинув табурет, Циклоп сел напротив. — Теперь спроси, добрый ли я человек? И я снова отвечу: нет. Я тебя спас не по доброте душевной. Заруби себе это на носу, хитрец Натан. Ты мне нужен. Вслушайся в мои слова. В них звучит все добро нашего славного мира: «Ты мне нужен!» Большего я тебе предложить не смогу.
— Зачем я вам нужен, господин Циклоп?
В жарко натопленной комнате Натану сделалось зябко. Он едва совладал с дрожью. Руки старика лежали на бедрах, и были вовсе не старыми. Гладкая, упругая кожа; сильные пальцы музыканта. Эти руки скорее принадлежали мужчине средних лет. В сравнении с морщинистым, странноватым лицом… Словно подслушав чужие мысли, Циклоп сцепил пальцы обеих рук на колене.
— Боюсь, ты последний из изменников Тер-Тесета.
— Последний?!
— Если спасся еще кто-то, он сейчас за сто лиг отсюда. Забился в такую нору, что и днем с огнем не отыщешь. А ты — вот он. Хоть режь тебя, хоть с кашей ешь.
— Что вы хотите со мной сделать?
— Еще не знаю, — Циклоп задумчиво поскреб подбородок. Под его взглядом мальчик чувствовал себя тушкой кролика под секачом умелого повара. — Ты только начинаешь меняться. Это кстати. Грозный Митра, как же это кстати! Я буду за тобой наблюдать. Буду тебя изучать. Возможно, ставить опыты…
— Опыты? Это как?
В ожидании ответа Натан весь покрылся испариной. Циклоп, как нарочно, не спешил. Встал, прошелся по комнате. С помощью кочерги открыл раскаленную печную дверку, подбросил поленьев в огненное нутро. Вернулся, снова взгромоздился на табурет.
— Опыты и пытки — родные братья. И те, и другие бывают болезненными. И те, и другие ставят одну задачу: постижение истины. Так говорила Инес ди Сальваре, а она знала толк в истине. Где кроется истина, хитрец Натан? В сердцевине. Значит, — Циклоп сунул в руки мальчику жестяную кружку, доверху полную рябинового чая. Чай остыл, был еле-еле теплым, — нужно узнать, что творится у человека внутри.
— Вы будете меня резать?!
Чай выплеснулся мальчику на ноги. Был бы кипяток — ошпарил бы, как пить дать. С минуту Натан, да и Циклоп — тоже, смотрели на кружку. Жесть уступила давлению, от пальцев остались глубокие вмятины. Еще чуть-чуть, и Натан скомкал бы посуду в кулаке.
— Резать? Хорошая идея, — кивнул Циклоп. Казус с кружкой, судя по всему, позабавил его. — Но не сразу. Посмотрим, что мне удастся выяснить менее радикальными способами.
— Господин Циклоп! Вы же не разбойник! — зачастил Натан, пытаясь успеть. Казалось: если он не сумеет убедить, умолить, Циклоп прямо сейчас достанет огромный ножик и разделает мальчика в лучшем виде. — Вы хороший человек! Вы мне жизнь спасли! Вас самого убить могли! А вы не побоялись… Зачем меня резать? Вы маг, вы просто скрываете от меня. Вы и так все узнать можете. Вы узнайте, а потом отпустите меня домой. Ладно? А я вам по гроб жизни… все, что захотите…
Циклоп слушал, не перебивал. Дождался, пока Натан умолкнет, выдохшись. Достал вышитый рунами кисет из желтой замши, вытряхнул на ладонь пахучий комочек смолы. Отправил в рот, принялся с задумчивостью жевать.
— По гроб жизни? Все, что захочу?
Натан поспешно закивал.
— Урок второй: не бросайся дурацкими обещаниями. Если я расскажу тебе, чего может захотеть добрейший с виду дедушка… Тебе будут сниться кошмары до конца жизни. Симон, не желаешь просветить молодого человека?
Высоченный старец в кресле спал, равнодушен к просвещению.
— Нет, так нет. Симон у нас молчун. Домой тебе нельзя, хитрец Натан. Небось, все соседи знают, куда тебя водили. Запоют хором: в Янтарный грот…
— Знают, — понурился Натан.
— Прикончат тебя, парень. Не сегодня, так завтра. И за наградой побегут.
— За какой наградой?
— Не знаю. Но уверен: будет награда. Скажем, десятина с имущества изменника. Остальное — в казну. Лучшая в мире подать: народ сам доносит, сам собирает, а казне — доход.
Натан с надеждой поднял взгляд на Циклопа:
— А если через неделю? Через месяц? Год?
— Обратись к провидицам, они скажут. Я не возьмусь. Ах да, провидиц тоже извели…
— Как же так? Там мама… — слезы градом катились по щекам. Зрячий глаз и незрячий старались вовсю. Натан ничего не мог поделать с предателями. — Я в порту работать хотел. Грузчиком. Как отец… Отец из-за меня… спасал, как мог… Один против всех! Его убили, а я…
— А ты выжил, — пожал плечами Циклоп. — Значит, твой отец погиб не зря.
— Зря! — закричал Натан, срывая горло. — Зря! Лучше бы он остался жив, а я сдох! Мне теперь даже домой нельзя! Мама с ума сойдет… Решит, что меня тоже убили… За что?! Что мы им сделали?!
Мальчика трясло, как в лихорадке.
— Жизнь не знает справедливости, — сказал Циклоп, когда Натан упал на топчан и зарылся лицом в подушку. — Жизнь и жестокость растут из одного корня. Хватит нюни распускать! У тебя хотя бы мать жива. Мне повезло меньше.
Старец в кресле проснулся. С интересом взглянул на Циклопа, ожидая продолжения. Чуть раньше сам Циклоп с похожим интересом рассматривал Натана. В комнате стало ощутимо теплее, как если бы чувства древнего старца имели природу огня.
— Симон, Симон, — покачал головой Циклоп. — По-прежнему падок на новенькое, да? Помнишь, что я сказал тебе в башне Красотки, когда ты собирался испепелить меня?
— Да, — кивнул старец по имени Симон. — Ты заявил, что я тебя не знаю. Ты был взволнован, и нес чепуху. Впрочем, ты всегда несешь чепуху.
— А что ответил мне ты?
— Что за двадцать лет я сто раз видел тебя у Красотки.
— Ты видел меня и раньше, — рассмеялся Циклоп. Смех его, как и руки, не знал тягот возраста. Так смеются еще молодые, в сущности, мужчины. — Просто запамятовал. Я был не из тех, кто запоминается. Хорошо, слушайте. Урок третий, хитрец Натан: отцы часто гибнут, защищая сыновей. Мой тоже бился один против многих. И что? Его труп достался воронам. А меня обрекли на тьму, рядом с которой мрак могилы — солнечный денёк…

2.
Сын Черной Вдовы

Безвинно я качался в колыбели,
Когда меня колдунья закляла
И я повлекся по дорогам зла,
Срывая ледяные асфодели.
По гребням скал, что призраки обсели,
Вблизи щелей, где залегала мгла,
Незримая рука меня вела
На встречу с Бесом в адской цитадели.
Роберт Говард

Тьма клубилась плотным облаком. Сколько ни напрягай зрение — ничего не увидишь. Но Краш знал: если, наоборот, расслабиться, перестать до рези в глазах всматриваться в окружающий мрак и зажмуриться, оставив лишь крошечные щёлки между век — тьма начнет твердеть, застывая черным воском. Спустя дюжину ударов сердца можно будет разглядеть стены пещеры, сочащиеся влагой, плиту из полированного гранита, закрывающую вход, и широченный лаз под потолком, откуда веет теплом с легким запахом мускуса.
И еще — тлена.
Умение видеть в темноте пришло к нему недавно. Пять дней назад? Неделю? Краш потерял счет времени. Поначалу он считал дни своего заточения: еду и воду приносили раз в сутки. Но скоро он сбился со счета. Числа в голове стали путаться, и Краш бросил это бесплодное занятие. Какая разница, сколько он здесь: месяц или больше? Вот «темное зрение» — другое дело. С его помощью когда-нибудь удастся бежать из подземелий Шаннурана.
Едва придя в себя после безумного кошмара, куда его без жалости швырнули руки подземных воинов-а'шури, он мыслил лишь о побеге. Он вырвется из адских темниц, доберется до Аккарии и расскажет о страшной участи, постигшей деревню… И о несметных сокровищах, хранящихся в пещерах а'шури! Король Этнагон двинет на врага свою непобедимую армию. Пускай не для того, чтобы покарать зловещую расу, изрывшую тоннелями корни гор; пусть ради сокровищ — главное, погубителям деревни придет конец!
А если Крашу не поверят, он найдет могущественного мага, напросится к нему в ученики — ради мести он готов обречь собственную душу на заточение в нефритовом зеркале! — и когда выучится, громами и молниями обрушит своды пещер на головы а'шури!
Для начала требовалась сущая безделица: удачный побег.

* * *

…В первый же день мальчик на ощупь обследовал дверь и стены. В итоге он убедился: его сил не хватит на то, чтобы отодвинуть гранитную плиту, даже если ее и не запирает снаружи хитроумное устройство. Влажные стены в известковых потеках лишили Краша надежды на тайный ход. Но мальчик не отчаялся. Может быть, ему удастся проскользнуть мимо стража, когда тот принесет еду?
Краш с наслаждением убил бы тюремщика. Увы, ребенку не одолеть взрослого воина. Зато в проворстве он мог потягаться с угрюмым стражем. Едва гранитная плита со скрежетом двинулась с места, узник рванулся вперед. Миновав опешившего тюремщика, он не успел сделать и трех шагов, как оступился в непроглядном мраке, царившем за пределами пещеры, полетел вниз по гладким ступеням и лишь чудом не свернул себе шею.
Очнулся Краш на прежнем месте. В наказание за побег его оставили без еды. На полу стояла лишь глиняная плошка с водой. Мальчика терзали опасения, что голодом кара не ограничится. Его изобьют? Подвергнут мучительным пыткам? Нет, никто не явился истязать беглеца: о нем словно забыли. Дурея от скуки, густо замешанной на страхе, Краш вновь начал обследовать пещеру — и обратил внимание на слабый ток воздуха, идущий сверху.
Путь к спасению?!
Он рискнул вскарабкаться по скользкой стене. Подтянулся, уцепился пальцами за шершавый край тоннеля — и его накрыла волна беспредельного, физически ощутимого ужаса, швырнув обратно на пол темницы. Вслед за ужасом, который сжал внутренности Краша в пульсирующий комок, из тоннеля надвинулся шелест — сухой и ритмичный. Казалось, чешуйчатый змей-гигант, реликт ушедших в небытие эпох и эонов, приближался сейчас к пленнику, покрывшемуся холодным потом.
Увы, это был не змей.
По тоннелю двигалась Черная Вдова.

* * *

Шорох за каменной дверью вырвал его из воспоминаний.
Она?!
Нет. Она приходит из глубин преисподней, откуда в лабиринт Шаннурана плывет ослабленный жар геенны. Из-за этого здесь вечно царит противоестественная, влажная духота. А дверь открывают люди. А'шури, пасынки Черной Вдовы.
А'шури сами боятся своей жуткой «мачехи»!
Краш оскалился в злорадной улыбке. А вот он ее не боится. Ни капельки. Ну, почти ни капельки… Он различил тихое шлепанье босых ног по ступеням. В последнее время слух и обоняние мальчика сильно обострились, выйдя за грань человеческих качеств. Скрежет плиты резанул по ушам. Знакомый страж — Краш различал его во тьме, как мощную фигуру, сотканную из тускло-багровых отблесков — принес скудную порцию еды и плошку с водой. Еды мальчику не хватало. Сперва он заподозрил, что это — часть пытки, но скоро узнал, почему его держат впроголодь.
А'шури хотели, чтобы он питался млечным соком .
Сейчас, зная, в какой стороне находятся ступени, ведущие в глубину подгорного лабиринта, он, пожалуй, рискнул бы на повторное бегство. Проскользнуть мимо тюремщика; пользуясь умением видеть в темноте, ринуться по тоннелям вверх…
Краш дождался, пока плита встанет на место, и жадно набросился на еду, пальцами выгребая из миски склизкую массу. Грибы, коренья, лохмотья вареного мяса… Сперва он даже представить боялся, чье мясо варилось в котле а'шури. Какие пустяки! Надо выжить любой ценой, окрепнуть — и тогда… Мальчик тщательно облизал пальцы, затем — миску, и отхлебнул воды. Воду следовало беречь. Неизвестно, когда он получит очередную возможность вдоволь насосаться млечного сока, который — и еда, и питье. Сок не такой уж гнусный на вкус, как показалось вначале. Еда тоже больше не вызывает тошноту. Ну, пованивает тухлятиной — что с того? А грибы попадаются вкусные…
Снова шорох.
Краш прислушался. Нет, ничего похожего на знакомый шелест чешуи и ритмичное царапанье когтей по камню. Выбрав место посуше, он улегся на пол пещеры и стал вспоминать, как судьба швырнула его в объятия Черной Вдовы.

* * *

…А'шури напали на деревню безлунной ночью, когда небо затянула мглистая пелена туч, и даже свет далеких звезд не достигал забывшейся тревожным сном долины. Предчувствие беды носилось в воздухе в последние дни. Ах, будь это простой разбойничий набег! Разбойникам нужна добыча, и деревня откупилась бы. Налетчики тоже нуждались в добыче, но иного рода. Возможно, кому-то из земледельцев удалось спастись бегством, хотя вряд ли. Воины-а'шури видели в темноте, как совы.
Краша разбудил отчаянный крик, полный муки и ужаса. Ночь полнилась звуками: лязг металла, топот ног, надсадное дыхание. Зашелся лаем цепной кобель Бортус. Лай оборвался, на смену ему пришли вопли людей, треск, хриплые проклятия. За стеной тяжко шагнул к двери отец.
Скрип петель.
— Бегите к лесу! Я их задержу!
Взвизг стали, влажный хруст.
— Подходите, ублюдки! Мой меч заждался! Ланга, Краш, Нитта — скорее!
Краш вскочил с лежанки, ухватил за руку сестренку — та спросонок терла кулачками глаза — и бросился к выходу.
— Краш, Нитта?!
— Мы здесь, мама!
— Бегите!
Ночь плеснула в лицо жирной копотью мрака, разорванного охристым пламенем. Во дворе полыхала копна сена. Копну, бросив факел, поджег отец. Нападавшим свет был не нужен. А'шури смутными тенями скользили за пределами освещенного круга, подбираясь к хозяину дома. Отец стоял в двух шагах от двери, занеся над правым плечом окровавленный меч. У ног его в маслянистых лужах скорчились два мертвеца. Боевое безумие мало-помалу овладевало отцом, в прошлом — единственного из телохранителей лорда Плимута, кто выжил после Адрасского мятежа.
— Уходите…
Отец спиной почуял семью, в страхе замершую на пороге. Голос его напоминал рычание медведя. Глаза следили за тенями во мгле.
— Ну же! В лес!
На бегу Краш оглянулся, успев заметить: перед отцом выросла жуткая черная фигура. Существо передвигалось на двух ногах, но человеком оно не было! Отец наискось рубанул мечом, тварь с металлическим звоном отбила удар рукой и прыгнула на отца. Оба покатились на земле, и тьма извергла из себя…
Мальчик не разглядел — кого именно. Ночь ожила, ухватила его за шиворот и поволокла дальше. Рядом заходилась в плаче Нитта. Вскрикнула мать — крик перешел в задушенный хрип и смолк, словно матери заткнули рот кляпом.
Дорогу к горам он запомнил плохо. Перед глазами стоял двор, освещенный костром, и отец, на которого прыгает двуногая тварь с железными руками. Их тащили к Шаннуранскому кряжу два дня. Вернее, две ночи. В деревне были уверены, что дневного перехода воинам-а'шури не одолеть: подземные жители скверно переносят солнечный свет. Даже в лунные ночи они прячутся в горах. Так утверждал старейшина Тингам. А знахарь Вахур считал, что никаких а'шури под Шаннураном нет, и все это — детские сказки.
Деревня чувствовала себя в безопасности, и зря.
Лазутчики а'шури отыскали дневное укрытие — заброшенные алмазные копи. Там, отправившись в поход, они пересидели день, и там же вместе с пленниками переждали светлое время на обратном пути. К исходу второй ночи, когда небо на востоке начало сереть, они вошли в подгорный мир Шаннурана.

* * *

— Чш-ш-ш…
Краш вынырнул из скорбной реки памяти. Бархатный мрак лаза под потолком звучал знакомым шелестом. Сердце дернулось, как зяблик, угодивший в силки. Накатил страх, но этому чувству было далеко до той волны дикого, животного ужаса, накрывшей мальчика, когда он впервые услышал шелестящие звуки. К страху примешивалось возбуждение — болезненное и лихорадочное.
Предвкушение?
Звук нарастал. Он заполнил всю пещеру. Краш попятился к стене, чтобы дать место существу, двигавшемуся сейчас по лабиринтам Шаннурана. Черная Вдова была огромна. Появляясь в пещере, она занимала большую часть свободного пространства. Обострившимся зрением мальчик различил слабое фосфорическое мерцание во тьме лаза. Через секунду в пещеру протиснулась голова Вдовы. Гладкую, словно полированную голову, покрытую шипами и наростами, сразу за желтыми глазами обрамлял венчик подвижных щупальцев. Щупальца колыхались, как водоросли в воде. Тварь приоткрыла узкую пасть, обнажив ряды острых и загнутых зубов — не белых или желтоватых, а багрово-красных, с влажным отливом. Зубы чудовища, казалось, обильно кровоточили.
Черная Вдова улыбалась пленнику.
Зачарованный зрелищем, мальчик не сообразил, что без труда различает цвета в кромешной тьме. Зрение становилось все острее. Впервые Крашу пришло в голову, что Черная Вдова по-своему красива. Прелесть давно минувших эпох человек воспринимал как уродство, способное свести с ума.
Помедлив, Вдова начала протискиваться в темницу целиком. Гибкое тело искрилось крошечными блестками; текло струей лунного света, просеянного сквозь решето облаков. Вот объявилась первая пара лап с цепкими и длинными, почти человеческими пальцами; вторая пара… третья…
Смертоносный хвост плетью обжег стену, сворачиваясь в тугой клубок, чтобы случайно не задеть мальчишку. Черная Вдова оказалась рядом. Краш чувствовал на лице прохладное, отнюдь не смрадное дыхание твари. Всякий раз он ждал зловония — и всякий раз удивлялся, не ощутив его.
Мускус и тлен.
Никто не смог бы сказать, была ли Черная Вдова, реликт далеких эонов, по-настоящему живой с точки зрения теперешнего мира.
Раздвоенный язык коснулся лица Краша, слизывая грязь и пот. Скользнул ниже: шея, грудь, живот… Мальчик без лишней спешки поворачивался, давая Вдове возможность облизать пленника с ног до головы. Скажи кто в деревне, что Крашу придется мыться подобным образом — он бы счел, что собеседник рехнулся. Впрочем, еще вопрос: насколько сохранял здравый рассудок сам Краш, подставляя тело ласкам «вдовьего» языка?
Закончив мытье, Черная Вдова отстранилась. На Краша глянул круглый, светящийся медовой желтизной глаз. Провал зрачка пульсировал, меняя форму. В темной пучине клубился рой бриллиантовых пылинок, словно там плясали тайны Вселенной, затягивая чужую душу в омут. Невероятным усилием Краш опустил глаза, уставясь в пол — как раз в тот момент, когда Вдова мигнула, обрывая наваждение.
«Она поняла! Поняла, что я не выдержу ее взгляда…»
Похоже, тварь испытывала к узнику привязанность сродни материнской. Страшней всего было то, что узник начинал отвечать ей взаимностью. Слипшиеся волосы на голове Краша встали дыбом. Нет, только не это! Он согласен терпеть ласки Черной Вдовы, но любить монстра-людоеда?! Мальчик вызвал в памяти образ своей матери, которой не видел с момента нападения на деревню. Тело твари придвинулось, окружило, прижимая его к себе — и материнский образ, не оформившись до конца, канул в небытие.
Наступило время кормления.
Гладкие аспидно-черные чешуйки на брюхе Вдовы встопорщились, раздвигаясь и щекоча тело Краша. Меж ними выдвинулись десятки плотных мясистых бугорков. Краш медлил, хотя голод и жажда усилились. Инстинктивно он старался оттянуть главный момент, зная, что не выдержит — рано или поздно припадет губами к одному из сосцов. Объявляясь в пещере, тварь дала понять узнику, что от него требуется. Голод и напор чужой воли толкнули Краша на этот безумный шаг. Его едва не стошнило от омерзения. Он сделал пять-шесть глотков — и Черная Вдова, почуяв состояние «приемыша», убралась из темницы.
В следующие разы было легче.
Теперь Краш с нетерпением ждал очередного визита Вдовы. Вязкий, кисло-терпкий сок вызывал у него рвотные позывы при первом глотке, но мальчик легко подавлял их, продолжая сосать. Вскоре он отваливался от брюха твари, как сытая пиявка. Глаза слипались, и Краш уже не видел, как хозяйка Шаннурана покидает пещеру.
Он спал.

* * *

…Пленников волокли по тоннелям, в липкой темноте. Наконец впереди замерцал призрачный зеленоватый свет. Живым ручейком процессия влилась в чашу подземного зала. Колоссальный купол терялся в вышине. Сталактиты и сталагмиты торчали клыками Левиафана, звеня капелью. Кое-где они срослись в причудливые колонны, соединив пол и потолок. Стены покрывала губчатая масса, напоминая плесень, разросшуюся в теплом и влажном климате. Холодные сполохи образовывали над головами перламутровое облако. В его отблесках а'шури походили на толпу восставших из гроба мертвецов — нагие, коренастые, с бледными, исполненными сладострастного ожидания лицами. Гнилостное мерцание плесени являлось единственным светом, который выносили их глаза. Слитное дыхание толпы служило фоном для музыки, ритмичной и заунывной. Краш не сразу увидел в руках у ближайших а'шури тугие бурдюки, откуда торчали короткие, толстые трубки. В первый миг он решил, что это какие-то животные. Его передернуло от отвращения: а'шури подносили «животных» ко рту и дули в них!
А бурдюки гнусаво ныли в ответ.
Пленников подвели к алтарю. Выстроили вдоль сторон каменного треугольника, испещренного рунами: взрослых — отдельно, малышей — отдельно, и наконец — детей постарше. Рокот усилился, плесень на стенах вспыхнула ярче. Сильный, неожиданно глубокий голос затянул:
— Х'орбар фузган!
— А'шур ниган! — откликнулась толпа.
— Х'орбар фузган!
— А'шур ниган!..
Во мраке одного из тоннелей что-то шевельнулось. Вглядываясь в темноту, Краш мельком отметил, что а'шури избегают толпиться у этого тоннеля. От него к алтарю вел широкий проход, освобожденный толпой. Мигом позже тоннель вспучился расцветающим черным лотосом, рождая создание, какого Краш не видел в самых кошмарных снах. Шестилапый гигант, длиной в тридцать локтей, извиваясь всем телом, двинулся к алтарю. Вокруг головы чудовища покачивался венчик щупальцев. Хвост разделялся на семь змеевидных отростков, каждый из которых оканчивался смертоносным жалом, на манер скорпионьего. В пасти влажно блестели кроваво-красные клыки. Тварь растягивала удовольствие, наслаждаясь беспомощностью жертв. Пленников парализовало страхом, а может быть, гипнотическим взглядом демона преисподней.
— Х'орбар фузган! — возликовала толпа.
Краш закрыл глаза, чтобы не сойти с ума. Дальнейшее он мог только слышать. Шелест чешуи, вкрадчивый скрежет когтей по камню пола. Смолкла музыка, терзающая нутро. Тишина не принесла облегчения. Тело, покрывшееся «гусиной кожей», сотрясал озноб. Сдавленный, полузадушенный крик — и всхлип, краткий и влажный. Не думать, не пытаться даже представить, что означают эти звуки! Гул толпы…
Мокрый и гибкий хлыст коснулся груди. Краш перестал дышать, желая поскорее умереть. Мальчик представил, как тварь разевает пасть — и сознание не выдержало. Тьма под веками сменилась мраком беспамятства.
Позже он ненадолго пришел в себя. Хозяйка Шаннурана исчезла, вместе с ней исчезли и остальные пленники. А над Крашем творили обряд, изощренный и причудливый. Седой а'шури, распластав мальчика на алтаре, покрывал его грудь и живот тайными письменами. Гудели бурдюки с трубками; вспыхивали и гасли пятна плесени на стенах. Десятки горящих глаз окружали Краша, смрадно-приторный дым туманил разум — и вновь смыкались края обморока…

* * *

Разбудил Краша скрежет двери. Спал он недолго, и был все еще сыт. Что-то случилось? Любое, самое незначительное происшествие волшебным образом превращалось для мальчика в событие, нарушая унылое однообразие дней. Задержавшись в проеме, тюремщик внимательно оглядел пещеру. По пленнику он лишь скользнул беглым взглядом. Кажется, а'шури ожидал увидеть здесь…
Что?
А'шури замер. Икнув, разинул рот — и оттуда плеснула черно-багровая, блестящая кровь. Страж мягко осел на пол. В глаза Крашу ударил ослепительный свет. Он зажмурился, прикрыв для верности глаза руками, но память успела запечатлеть неимоверную, невозможную для подземелий Шаннурана картину. Над мертвым тюремщиком склонился человек. Правой рукой гость извлекал кинжал, глубоко вошедший в спину а'шури, а левой доставал из-под плаща фонарь.
В фонаре пылала масляная лампада.
— Проклятье! — выругался пришелец, обтерев кинжал о набедренную повязку убитого. — Клянусь рогами Сату-Пшат! Здесь тоже ничего…
Краш неуверенно встал.
— Гляди-ка ты! Находка! Ладно, пошли… Не оставлять же тебя здесь? Только тихо!
Краш судорожно кивнул и двинулся за пришельцем в сторону памятных ступеней. Лишь сейчас до него дошло, что он свободен. Свободен! Радость оказалась тусклой, неубедительной. Обругав себя за тупость, Краш тронул спасителя за край плаща.
— Нам не туда! — шепнул он. Гортань за время долгого молчания отвыкла от речи, как глаза — от света. — Этот путь ведет вниз, в подземелья!
— Знаю, — спаситель не обернулся. — Но я уйду отсюда с Оком Митры, или останусь здесь навсегда! Держись рядом, малыш. Где эти могильные черви прячут сокровища?
— Внизу? — предположил Краш.
— Я бы на их месте поступил так же…
На ходу, свыкнувшись с фонарем, Краш рассматривал спасителя. Рослый, широкоплечий, длинные волосы стянуты ремешком. Когда мужчина останавливался, озираясь, можно было разглядеть волевое лицо с высокими скулами. Под плащом незнакомца обнаружилась шерстяная туника, туго подпоясанная ремнем. За ремень были заткнуты три кинжала: длинный и два коротких. На одном боку висел меч в потертых ножнах, на другом — тыква-долбленка с водой. Незнакомец производил впечатление человека решительного и бывалого.
Рядом с ним Краш чувствовал себя в безопасности.
Неожиданно мальчик услышал шаги — эхо едва различимого звука, тихое сотрясение камня под ногами. Он взглянул на спасителя, но тот, похоже, ничего не заметил.
— Сюда идут а'шури.
— Много?
— Шестеро. Ты их убьешь? Или мы спрячемся?
Незнакомец ни на миг не усомнился в сказанном. Качнув фонарем из стороны в сторону, он углядел тесный проход слева — и скользнул туда, пряча фонарь под плащ. Краш, щурясь, последовал за ним. После яркого света требовалось время, чтобы восстановить «темное зрение». Присев в расщелине на корточки, мужчина укрылся плащом с головой, подоткнув края так, что ни единый лучик не пробивался наружу. Краш скорчился рядом, выглядывая из-за плеча. Когда а'шури гуськом прошли мимо, и шаги их стихли в глубинах тоннелей, мужчина высунул голову из-под плаща, подмигнул спутнику — и продолжил спуск в недра Шаннурана.
Ступени закончились. Масляные блики фонаря мазнули по гранитной плите, сестре-близняшке той, что охраняла тюрьму Краша. Мужчина осмотрел плиту, усмехнулся и нажал на малозаметный выступ в стене. С тихим скрежетом плита убралась прочь, открывая проем.
Обнажив меч, незнакомец посветил внутрь.
— Сколько ж вас тут… — с разочарованием буркнул он.

* * *

Эта пещера оказалась крошечной: пять шагов в длину и три в ширину. В углу, прикован к стене толстыми, лоснящимися в свете фонаря цепями, скорчился старик в грязном рубище. Космы седых волос падали ему на лицо. Когда старик поднял голову, щурясь от света, стало видно, что рот пленника зашит суровыми нитками.
— Колдун, — с уверенностью заявил русоволосый.
Как он с первого взгляда сделал подобный вывод, осталось для мальчика тайной. Старик, как старик…
— Руки сковали и рот зашили, чтоб не мог творить заклинания, — пояснил спаситель в ответ на невысказанный вопрос, и обратился к пленнику. — Думаю, у тебя есть немалый счет к подземным ублюдкам. Если я тебя освобожу — поможешь мне?
Старик кивнул.
— Отлично. Хороший колдун всегда кстати. Конечно, если он на твоей стороне…
Незнакомец извлек из-за пояса короткий, бритвенно-острый кинжал и рассек им нити, стягивающие губы пленника, с ловкостью опытного лекаря. Колдун глубоко вздохнул, глаза его прояснились.
— Симон Остихарос, маг из Равии, — представился старик тихим, неожиданно ясным голосом, слизнув с губы капельку крови. — Можешь звать меня колдуном, мне все равно. Кто ты, воин?
— Меня зовут Вульм. Вульм из Сегентарры. Сам освободишься, или тебе помочь?
— Сам. Она приходит пить мою силу…
Краш понял, о ком говорит Симон.
— Но у меня в жилах еще осталась толика огня! О-о, вы пожалеете! А'шури, дети геенны, гнилая плесень… Вы стократ пожалеете о том, что посягнули на Остихароса Пламенного!
Глаза старика сделались пронзительно-синими, как небо, очистившееся после дождя. С израненных губ сорвались удивительные слова, зашипев во тьме пещеры, будто слюна на огне:
— Аршшах г'хар! Иль-ферра-оро рубиго суджш!
Краш охнул от изумления. Блестящий металл кандалов, сковывавших запястья и лодыжки мага, покрылся густой ржавчиной. Мигом позже цепи прогнили насквозь и прахом осыпались на пол пещеры. Колдун медленно, с усилием поднялся, хрустнув коленями.
— Славная шутка, — одобрил Вульм. — Я в тебе не ошибся, Симон. Может быть, ты знаешь, где эти исчадия прячут Око Митры?
— Око Митры? — маг с интересом поглядел на спасителя. — Да, оно стоит того, чтобы рисковать головой. Нет, воин, я не знаю, где пасынки Черной Вдовы прячут свое сокровище. Не знаю, но предполагаю.
— Тебе известна дорога туда? Покажешь?
— Нет, неизвестна. Да, покажу, — загадочно ответил старик.
Вокруг губ мага не осталось следов от ниток. Морщинистое лицо Симона отчасти разгладилось, он выглядел уже не таким дряхлым, как пару минут назад.
— Не будем зря тратить время.
Старик, мужчина и мальчик двинулись по лабиринту Шаннурана, все глубже погружаясь в недра земли. Коридоры и тоннели ветвились и пересекались. Слух людей улавливал хлопанье перепончатых крыльев, адский хохот, летевший из самой преисподней, отдаленный плеск подземной реки. Симон шел впереди. Они ни разу не уперлись в тупик, не попали в засаду и не встретились ни с кем из существ, обитавших во мраке.
Внезапно Вульм остановился:
— Не лучше ли было свернуть направо?
— Можно и направо, — согласился Симон. — Там нас ждут гостеприимные объятия таких тварей, о которых тебе лучше не знать. Твой меч и моя магия для них — лакомый кусочек. Мальчишка, пожалуй, сумел бы удрать, и то вряд ли…
Остаток пути они проделали в молчании.
Тоннель окончился тупиком, упершись в стену с вырезанным на ней изображением: двуглавый и четырехрукий демон терзает человека, корчащегося от боли. Ниже шли глубоко вырубленные знаки, от одного вида которых у Краша начал мутиться разум.
— Письмена Ушедших, — предупредил старик. — Не смотрите на них, если хотите остаться в своем уме.
— А ты?
— Я умею смотреть и не видеть. Я умею видеть и не смотреть. Я — маг.
— Ты в состоянии их прочесть?
— Кто может прочесть письмена Ушедших? Мудрецы отступились, глупцы впали в безумие, а храбрецы сгинули без следа. Пожалуй, храбрецы ближе других подошли к разгадке, и за ними явились.
— А открыть дверь в стене?
— Еще ребенком я рушил стены вдесятеро толще этой. Здесь нет ловушек, воин. Опасность таится внутри.
— Не забывайся, колдун. Это я вытащил тебя из каменной могилы, а не ты — меня. Действуй!
— Хорошо. Зажмурьтесь, чтобы не ослепнуть.
Даже сквозь плотно закрытые веки Краш ощутил ярчайшую беззвучную вспышку. После нее фонарь Вульма казался искоркой, готовой угаснуть в любую секунду. Когда мальчик открыл глаза, стена исчезла. Казалось, ее унес высеченный на камне демон. Но демон улетел недалеко — в пещере, открывшейся взгляду, мерцало багровое зарево, освещая огромную статую, двуглавую и четырехрукую, с чудовищно искаженными пропорциями. У ног статуи покоились два изваяния, изображавшие миловидных девушек, окаменевших от ужаса. На лбу той, что постарше, и чьи черты, в отличие от печальной одухотворенности лица младшей, хранили странную отрешенность, играл кровавый отблеск.
— Клянусь копытами Даргата! Око Митры!
— Не произноси всуе Имен и Прозвищ! Демоны являются, когда их зовут по имени.
— Милости просим! Им тут найдется, чем заняться. Вцепятся в глотку а'шури, а мы под шумок унесем ноги с добычей…
Кроме статуй, в пещере не обнаружилось ничего примечательного, за исключением сундука, покрытого слоем пыли. Око Митры, которым так желал завладеть Вульм, при ближайшем рассмотрении оказалось диадемой белого золота с пурпурным рубином величиной с орех. Прежде чем снять украшение с девушки, воин направился к сундуку. Острием меча он ловко поддел крышку. В свете фонаря заискрилась груда драгоценностей: сапфиры и изумруды, топазы и черные опалы, цепи и браслеты из золота…
— Бери, сколько унесешь, и уходим, — посоветовал маг. — Око Митры не трогай. Я знаю этого демона. И не хочу задерживаться здесь ни на минуту…
— Это всего лишь статуя, — презрительно сплюнул воин. — Но ты прав, сундучок мне по сердцу. Око — Оком, а яркие камешки везде в цене. Эй, малец, держи! Я не жадный…
К ногам Краша, звякнув, упал кривой кинжал без ножен. Рукоять его была украшена самоцветами. Вульм рассмеялся, глядя, как мальчик берет оружие, извлек из-под плаща кожаную торбу и набил ее драгоценностями под завязку.
— Ну а теперь…
— Уходите, чужеземцы.
Краш едва не выронил кинжал от испуга. Статуи девушек ожили, и та, что носила Око Митры, заговорила.
— Или вы хотите навлечь на себя гнев нашего повелителя?
— Послушайся ее, Вульм!
— Ну уж нет! Не за тем я столько плутал под землей, — Вульм оценивающе глянул на девушек. — Эй, красавицы! У меня есть другое предложение: уйдем вместе! Вам не надоело пылиться в тишине? Торчите здесь тыщу лет… Эй, колдун! На них лежит заклятие?
— Его снимет солнечный свет. Если вывести их на поверхность…
— Решайтесь, красавицы!
— Не смей искушать Избранниц! — глаза старшей девушки сверкнули гневом. Волосы на голове зашевелились кублом змей. — Прочь, глупцы!
Краш попятился к выходу. В голосе старшей ему почудился знакомый шелест и скрежет когтей по камню.
— Я! Я пойду с тобой, чужеземец! Хвала Митре…
— Замолчи, несчастная! Как можешь ты…
— Могу! — топнула ногой младшая. — Оставайся здесь, среди мерзких тварей, и служи своему демону! Ты сама уже демон, Налла! А я — человек! Я так мечтала вырваться на свободу…
Вскочив, она подбежала к Вульму, схватила его за руку и благодарно прижалась щекой к ладони воина.
— Я хочу быть живой! Живой!
— А будешь мертвой! — завизжала Налла. — Он принесет тебе смерть, Лона! Наш повелитель…
— Смерть? Пусть! Лучше гнить наверху, чем каменеть тут…
— Плюнь на нее, дорогая. Ее судьба — пылиться в склепе, — усмехнулся Вульм. — А мы с тобой будем счастливы под ясным солнцем. Только сперва твоя шумная подружка отдаст то, за чем я пришел.
Он протянул руку к Оку Митры.
— Прочь, смертный!
Налла отступила. Ее пальцы скрючились. Изящные девичьи ноготки начали расти и чернеть.
— Не надо!
— Вульм! Не прикасайся к Оку!
Но было поздно. Воин грубо сорвал диадему с головы старшей девушки. Лицо Наллы исказилось, теряя всякое сходство с человеческим. Горло твари исторгло тошнотворный, пронзительный вопль. Передняя лапа метнулась вперед, острые когти полоснули по лицу Вульма. Налла метила в глаза, но воин отшатнулся, и когти лишь оцарапали скулу.
— Отродье Бела! — взревел Вульм.
Его меч хищно присвистнул, фонтаном ударила темная кровь — и голова Наллы покатилась по полу. С полминуты безголовое тело стояло, раскачиваясь, а затем рухнуло к ногам демона-покровителя, пятная багряным соком ноги каменного монстра.
— Бежим!
Стены и пол содрогнулись в конвульсиях. С потолка посыпалась жесткая крошка. Огромная статуя шагнула вперед, протягивая уродливые лапы к Вульму. С проворством дикого зверя воин отпрыгнул. Тусклой молнией сверкнул меч. Созданию из плоти и крови этот удар отсек бы конечность. Однако демон лишь на миг остановился, словно в удивлении — и вновь двинулся на Вульма.
Нижнюю правую руку статуи украшала крохотная зарубка.
— Клинком его не взять, — с ледяным спокойствием сообщил маг от дверей. — Бегство нас тоже не спасет. Лабиринты Шаннурана для детей Сатт-Шеола — дом родной. Что ж, самое время проверить, сколько огня осталось в моих жилах…
Симон Остихарос выпрямился. Казалось, он стал выше ростом. Глаза старика сделались знакомого, пронзительно-голубого цвета. Худое, изможденное тело засветилось изнутри жарким пламенем, явственно видимым сквозь кожу и ветхое рубище. Руки пришли в движение, плетя сложный, завораживающий узор.
— Узнаешь меня, Шебуб?! — голос мага звучал подобно грому, сотрясая стены пещеры. — Вижу, узнаешь. Это хорошо… Г'рахаш-та! Самхум но дасуд! Фан'ганг!
Руки Симона соткали невидимое полотно — и жестом, с виду небрежным, бросили его на Шебуба, взвывшего от ярости. Запутавшись в чарах, демон молотил лапами по воздуху, пытаясь сорвать покров — но Шебуба отшвырнуло назад, ударив спиной о стену. Та лапа твари, где меч оставил зарубку, откололась и щебнем рассыпалась по полу. По левому бедру зазмеилась тонкая трещина.
Маг захохотал. Было видно, что заклинание далось ему большой кровью. По лицу обильно стекал пот, стали заметны разгладившиеся было морщины, руки дрожали. Смех перешел в бормотание: Остихарос Пламенный творил новое заклятие. Сухие пальцы старика делали мелкие, трудно различимые движения, как если бы Симон выдергивал из пространства тайные нити и связывал их мудреными узлами. В ответ демон утробно зарокотал, подражая горному обвалу, и с заметным усилием поднялся.
Глаза чудовища горели провалами в ад.
— Уходим, — процедил сквозь зубы Вульм.
Поймав за руку Лону, оцепеневшую от ужаса, он потянул девушку к выходу. Как же так? — изумился Краш. Разве правильно будет оставить мага с Шебубом один на один?! Но, с другой стороны… Чем Вульм поможет Симону, если сталь демона не берет? После недолгих колебаний мальчик побежал за Вульмом и Лоной, проскочив мимо Симона Остихароса. Таким он и запомнил старика: отрешенный взгляд, сосредоточенное, на удивление спокойное лицо, изборожденное шрамами морщин, и жилы на лбу, дико вздувшиеся от страшного напряжения.
За спиной раздалось змеиное шипение, перейдя в пронзительный свист. Вновь зарокотал горный обвал. Звуки отдалялись, пока не затихли совсем. Краш жалел, что никогда не узнает, чем закончился поединок. Он желал победы старику, но после знакомства с тайнами Шаннурана не питал особых иллюзий.
«А если бы на месте Шебуба оказалась Черная Вдова? — вздрогнул мальчик. — Кому бы я желал победы в этом случае?»

* * *

Беглецы мчались что есть духу. Желтые блики фонаря метались по стенам тоннелей. Эхо доносило крики, встревоженные и гневные — а'шури наконец подняли тревогу. Тайное чутье говорило Крашу, что они движутся верной дорогой, хотя он не смог бы объяснить, откуда у него такая уверенность.
Вскоре Лона начала спотыкаться. Движения ее замедлились, сделались скованными и неуклюжими. Так двигалась бы статуя, ожившая не до конца.
— Подожди! Я больше не могу…
— Мы торопимся! Надо успеть, пока эти черви не опомнились…
— Я… — губы Лоны дергались, слова давались ей с трудом. — Дай мне коснуться Ока Митры! Это вернет мне силы…
Вульм с нескрываемым подозрением уставился на девушку.
— Чтобы ты превратилась в такую же тварь, как твоя подруга?!
— Прошу тебя…
Вульм извлек из ножен меч, ясно давая понять, что при малейшем намеке на превращение Лону постигнет участь Наллы — и протянул диадему камнем вперед. Он старался не слишком приближаться к девушке, в то же время находясь на расстоянии, достаточном, чтобы пустить в дело меч. Чудовищным усилием Лоне удалось поднять руку. Пальцы легли на рубин. Камень затеплился мягким, успокаивающим светом. По телу девушки прошла дрожь, она глубоко вздохнула, словно пробуждаясь ото сна, и с сожалением отпустила Око Митры.
— Спасибо, — улыбнулась она Вульму. — Ты еще раз спас меня.
— Тогда поспешим, — буркнул воин.
Он спрятал диадему под плащ, намереваясь продолжить путь.
— Проклятье!
Не успел растаять отзвук гневного вопля, как беглецов окружили а'шури, надвигаясь из боковых тоннелей. Молчание обитателей Шаннурана было страшней всего. Уж лучше бы они выкрикивали угрозы или оскорбления — люди, заставшие в своем доме воров, не должны молчать. Но а'шури и не были людьми в полном понимании слова. Жизнь в подземельях, бок-о-бок с Черной Вдовой, исказила сущность этой, когда-то человеческой расы. А'шури с отвращением щурились, воротя лица от фонаря.
— Ты привела меня в засаду! — прошипел Вульм, хватая Лону за руку. — Но ты меня и выведешь!
Девушка изумленно взглянула на него. Мужчина взмахнул фонарем — и свет исчез, скрытый плотной тканью плаща. Тьма вскипела шевелением десятков тел. Без промедления а'шури двинулись вперед.
«Что он делает?!» — ужаснулся Краш.
Как выяснилось, воин прекрасно знал, что делает. В следующий миг фонарь исполинским светляком вынырнул из-под плаща, ослепив подземных жителей. Вульм с силой толкнул Лону в правый проход, где а'шури толпились особенно густо — и те, почуяв добычу, набросились на девушку, не разобрав, кто перед ними.
— Не надо! За что?! Помоги-и-и…
Крик захлебнулся. Но еще раньше Вульм прыгнул вперед, в центральный тоннель, воздев над головой фонарь и без устали работая мечом. Клинок превратился в размытый полукруг, отсекая головы и руки, вспарывая животы. Рыча диким зверем, покрытый кровью врагов, воин яростно прорубал себе дорогу.
Краш бросился следом.
Впереди уже маячила свобода, когда за спиной Вульма поднялся сбитый с ног а'шури. Он скользнул к губителю сородичей, занося нож для смертельного удара — и в душе Краша что-то сорвалось. С отчаянным воплем мальчик бросился к шаннуранцу, всадив кинжал-подарок в бок а'шури. Тот споткнулся, застонав. Краш рванул кинжал на себя, высвобождая клинок. Из раны хлынула кровь, заливая мальчику грудь и живот — и а'шури мешком осел на пол. Вульм мельком глянул через плечо, кивнул с одобрением — и понесся прочь с невообразимой прытью. Краш припустил за ним, но догнал Вульма лишь у памятных ступеней, что вели к бывшей темнице мальчика.
К счастью, преследователи отстали.

* * *

— Зачем? Ты? Ее?!
Дыхание сбилось. Речь превратилась в лай.
— Ведьма! Поделом ей…
Двужильный воин, напротив, отвечал громко и ясно. Они карабкались по ступенькам — вверх, вверх! К солнцу и свободе.
— Она. Жить! Хотела…
— Заткнись, сопляк. Молоко на губах не обсохло…
Краш невольно облизнулся, ощутив на языке вкус млечного сока . Знал бы Вульм, что за молоко сохнет у него на губах! Внезапно мальчик ощутил дуновение свежего воздуха, несущее забытый аромат разнотравья. Возник еще один запах, будоражаще знакомый: мускус, пот и тлен…
Вдова где-то рядом?!
Из бокового прохода им навстречу качнулась двуногая фигура, которая не могла, не имела права быть человеком. Безволосый, сужающийся сзади череп, желтые огни глаз, мелкие и острые зубы сверкают в пасти; странные пропорции тела, скользящие движения змеи…
«Это он! — понял мальчик. — Тот, кто прыгнул на отца, отбив меч железной рукой!»
Вульм ударил на бегу, рассчитывая свалить противника и проскочить мимо. Эхом прошлого лязгнул металл. Мощный взмах лапы, бугрящейся мышцами, отшвырнул воина назад. Существо стояло в проходе, загораживая дорогу. Черная лоснящаяся кожа, больше похожая на чешую, покрывала мощный, противоестественно гибкий торс; длинные лапы свисали до колен, блестя коваными наручами.
Так вот чем тварь отбивала клинки!
Вульм вскочил, превратясь в бешеный вихрь, в живую молнию. Но уродливый страж был подобен скале, и воин снова оказался на полу. Падая, он схватил мальчика и с легкостью бросил в объятия монстра. Чудовище перехватило живое ядро, взмахнуло когтистой лапой; Краш, визжа, попытался ткнуть врага кинжалом…
Время застыло.
Лапа медлила опуститься на беззащитную голову. Кинжал остановился, застряв на полпути. Дергая ноздрями, существо принюхивалось. Мальчик делал то же самое, бледнея от острого, как нож, прозрения. Братья. Они — братья, старший и младший. Молочные братья . Приемные сыновья Черной Вдовы; стражи Шаннурана.
В отличие от а'шури — всего лишь пасынков.
Страж бережно опустил мальчика на пол — и лезвие Вульмова меча без промедления вспороло бок чудовища. Метнулся по тоннелю, удаляясь, сполох фонаря. Упала темнота, которая не была помехой обоим братьям. «Это тебе за отца», — подумал Краш. И не ощутил ни радости, ни удовлетворения от мести, свершившейся чужими руками. Лишь слабый отголосок сожаления гас в глубине души. Тварь кивнула, как если бы подслушала его мысли, опустилась на четвереньки, зажимая рану в боку, и быстро уползла прочь, за скрывшимся во мраке Вульмом.
Краш пошел следом.
Когда воздух в тоннеле посвежел, а темнота уступила место серой мгле, он споткнулся о труп молочного брата. От трупа вела кровавая дорожка — похоже, Вульм тоже был ранен. Постояв над убитым, Краш двинулся дальше. По дороге он, сам не зная зачем, подобрал два крупных изумруда и золотую цепочку, выпавшие из торбы Вульма.
Вскоре подземелья Шаннурана закончились.

* * *

Солнце клонилось к закату, бросая золотисто-алые лучи на рощи и холмы. От деревьев долетал птичий гомон. Краш заметил фигурку человека в ложбине между двумя дальними холмами. Человек хромал, но продолжал идти с упрямством раненого хищника. Ночь обещала быть звездной и ясной; вряд ли а'шури отважатся выбраться наружу — тем не менее, Вульм спешил убраться подальше…
От горных пиков тянулись лиловые тени. Зелень рощ сделалась темной и сумрачной. Стоя на пороге миров, нижнего и верхнего, Краш перебирал свою память, как горсть монет.
«Бегите к лесу! Я их задержу!» — кричит отец.
«Узнаешь меня, Шебуб?!» — гремит голос мага.
«Смерть? Пусть!» — делает выбор Лона.
Трепещут ноздри молочного брата.
Они были не правы, думал Краш. Все. Прав был Вульм. Они мертвы, а Вульм уходит. Живой и с добычей. Главное — живой. Я тоже буду прав. Я вырасту таким, как он. Я найду Вульма, который к тому времени состарится, и убью его.
Из ненависти? — нет.
Ненависть — удел слабых.
Просто Око Митры должно вернуться домой, во владения Матери.
Не оглядываясь, мальчик направился прочь от входа в Шаннуран. Чтобы выжить, ему нужны вода, еда и крыша над головой. Сын Черной Вдовы был уверен, что найдет все это еще до рассвета.

3.

— Меня спасло чудовище. Чудовища всегда были добры ко мне. Впрочем, я уже говорил, что единственное в мире добро говорит так: «Ты мне нужен!» Я — твое чудовище, хитрец Натан. Я предлагаю тебе сделку. Заметь, мне никто ничего не предлагал. Не думай, что я буду добрее Вдовы. Я нужен тебе. Ты нужен мне. Вот и вся правда.
Помолчав, Циклоп сухо добавил:
— Без меня ты сдохнешь до вечера.
В голове Натана царил сумбур. Надо было отвечать, но он не знал — что. С ясностью, от которой замирало сердце, а кончики пальцев леденели, Натан понял: к прошлой жизни возврата нет. Отец, мать, мечты стать грузчиком… Вот по комнате ходит Циклоп, сын Черной Вдовы. Расскажи ему о жестокости, парень. Расскажи о хрупкости счастья. Может быть, он кивнет.
— Каков уговор?
Сказал — и не узнал собственного голоса.
— Я тебя защищаю, — разъяснил Циклоп. — Кормлю и пою. И делаю с тобой все, что захочу. Ты мне подчиняешься. Целиком и полностью.
— Это как?
— Велю прыгнуть с обрыва — прыгаешь.
— У меня есть одно условие.
— Какое?
— Сообщите моей матери, что я жив. Но домой не вернусь.
— Хорошо, — кивнул Циклоп.
В кресле зашевелился древний старец. Это он, вздрогнул Натан. Симон Остихарос, пленник Шаннурана; победитель демона Шебуба. Иначе кости Симона давно иссохли бы в пещере, или послужили демону обедом. Маг глядел на Циклопа так, словно впервые видел.
— Мальчишка, — кивнул Симон. От старца на миг пахнуло жаром. — Жалкий, тощий звереныш. Ну конечно же… И все эти годы ты молчал? Встречался со мной у Красотки — и молчал? Лечил меня от последствий битвы с Шебубом — и молчал? Ты зовешь Натана хитрецом. Как же мне назвать тебя? Вульм, может быть, ты подскажешь?
— Я не силен в прозвищах…
Из-за спинки кровати, ранее невидимый Натану, поднялся третий старик. До того он сидел на полу, скрестив ноги и привалясь спиной к стене. Вся фигура Вульма выражала живейший интерес. Подойдя к Циклопу, он без стеснения стал изучать лицо сына Черной Вдовы. Так читают книгу — древнюю, с полустершимися записями.
— Карта! — наконец воскликнул Вульм. — А я, дурак, ломаю голову… Симон, взгляни! Это карта окрестностей Шаннурана! Он носит ее на собственном лице…
Палец Вульма ткнулся Циклопу в переносицу:
— Ларский хребет! Горбинка — перевал Двух Яблок… отроги близ Семеша… — исследовав морщины, ведущие от крыльев носа к уголкам рта, палец тронул усы Циклопа. — Лес на склонах Седой Мамочки! И вход в лабиринты Шаннурана. Если прыгнуть тебе в рот, парень — угодишь прямиком к Вдове…
На слове «парень» Вульм сбился.
— Сколько же тебе лет? — тихо спросил он.
— Тридцать три, — ответил Циклоп. — Двадцать из них я живу здесь, в Тер-Тесете.
— А лицо? С таким лицом имеют дюжину внуков…
— Оно изменилось после этого, — Циклоп указал на свой лоб, скрытый повязкой. — Быстрей, чем хотелось бы. Но две исповеди в один день — как по мне, это слишком.

Глава пятая
Сталь начинает, огонь завершает

1.

Утреннее солнце, отдернув балдахин облаков, с интересом заглянуло в тронную залу. Пол расчертили длинные прямоугольники — золото по лаку цвета спелой вишни. И пыль танцует, искрится в косых лучах. Мириады бойких пылинок…
Красиво, оценил король Ринальдо.
Утро ему нравилось. Морозное, бодрое, оно обещало скорые перемены и побуждало к действиям. Собственно, перемены уже начались. Ринальдо по-кошачьи облизнулся в предвкушении. От дурной привычки его пытались отучить с раннего детства, но так и не преуспели. А теперь — поздно. Через месяц весь двор начнет облизываться, подражая королю.
Сегодня Ринальдо нравилось положительно все. Утро, солнце; перепелиные яйца с маслом, поданные к завтраку; трон с подлокотниками из эбенового дерева. Покрытые искусно вырезанной «чешуей», подлокотники оканчивались грозными драконьими лапами. В одно касание пальцы Ринальдо нащупали впадины меж когтей дракона и легли точно в них.
Казалось, молодой король восседал на троне всю жизнь.
Доклад советника королю тоже нравился. Но слушал он его в пол-уха. Ринальдо и так был хорошо осведомлен, что творится в Тер-Тесете и окрестностях города. Плох тот владыка, кто целиком полагается на советников. Такие долго не правят.
— …итого, в казну поступило двенадцать тысяч четыреста семьдесят семь фернов денежных средств. Имущества, конфискованного у богопротивных сивилл, изменников и их семей, поступило еще на сто семьдесят тысяч фернов, согласно предварительной оценке…
Это было даже больше, чем надеялся Ринальдо. Покойник-отец не привык считать деньги. Пиры и балы, охоты и парадные выезды, подарки фавориткам и любимчикам — от бриллиантовых диадем до земельных угодий. «Казна для короля, а не король для казны, — говаривал Фернандес Великолепный. — Если же дело обстоит иначе, казначея следует повесить!» Удивительно ли, что стены обветшали, мостовые требовали ремонта, а сточные канавы — чистки? В казармах роптали солдаты, забывшие, как выглядит жалованье. Имущество изменников пришлось как нельзя кстати. Этой пробкой удалось заткнуть наиболее вопиющие дыры — те, что не терпели отлагательств. Жалованье выплачено, и армия готова грудью встать на защиту нового короля. Стены и мостовые могут подождать. Хорошо бы раскрыть пару коварных заговоров против короны. Заговорщики должны быть богатыми и родовитыми. Другие знатные семьи отнесутся с пониманием. А как иначе, если из каждой семьи возьмут ко двору пажей и оруженосцев? — иными словами, заложников…
— Сколько потребуется времени для точной оценки имущества, поступившего в казну?
Советник запнулся.
— Не менее двух недель, ваше величество. Поступления продолжаются…
— Даю вам десять дней. Потом объявите казенные торги.
— Слушаюсь, ваше величество.
— Что насчет Ансельма Когга?
— Ансельм Когг — приспешник богопротивных сивилл, поставщик изменников в обитель. Также обвиняется в уклонении от уплаты королевских податей, — не заглядывая в свиток, советник заговорил гладко, как по писаному. — За свои преступления казнен возмущенным народом. Часть имущества преступника была, к сожалению, расхищена неустановленными горожанами. Все оставшееся имущество Ансельма Когга сейчас подвергается переписи и оценке…
— Хорошо, — кивнул Ринальдо. — Продолжай.
Мерзавец получил свое. Ринальдо знал, что именно Когг сбил сивилл с пути, надоумив глупых женщин заняться разменом  на регулярной, а главное, платной основе. Делец хорошо наживался на Янтарном гроте, пока не пришла пора самому платить по счетам.
— Волнения в городе улеглись. Гвардия и гарнизон, как вы и приказывали, были приведены в полную боевую готовность. К счастью, их вмешательство не потребовалось. Изменники пали жертвами народного гнева. Усиленные отряды стражи патрулируют улицы, дабы воспрепятствовать грабежам. Пожары погашены, поджигатели пойманы. Двое публично казнены через повешенье, в назидание остальным. Еще два-три дня, и город заживет прежней жизнью…
— Прежняя жизнь меня не устраивает! — прервал советника Ринальдо. И исправился: — Нас  не устраивает! Город заживет по-новому. Потерпим ли мы прежнее расточительство? Нет! В королевстве воцарится порядок, по которому истосковались наши добрые подданные!
— Народ славит ваше величество!
— Продолжай.
Настроение стремительно портилось. Король знал, к чему сейчас перейдет советник. Знание это соринкой засело в глазу Ринальдо. К сожалению, если соринку не извлечь, со временем она обратится в преизрядное бревно.
— Янтарный грот, ваше величество…
— Что с гротом?
— Возмущенные горожане пытались уничтожить его с помощью молотов и огня. Им это не удалось. Более того, многих грот превратил в чудовищ, лишив человеческого облика. Остальные в страхе бежали. По городу ползут слухи. Люди боятся, что из грота, — советник развел руками, как делал всегда, если был вынужден допустить грубое выражение, — всякая дрянь полезет. Вернулся отправленный в разведку дозор…
Ринальдо навострил уши, внешне не изменившись в лице. Сейчас ему сообщат то, чего он еще не знает. Похоже, молодой король недооценил старого советника. С одной стороны, расторопность похвальна. С другой же… Надо будет присмотреться к Себастьяну Дорну. Не рыдает ли советник по ночам, тоскуя по Фернандесу Великолепному, большому любителю кислых слив?
— Близко они подойти не решились. Наблюдали за гротом с расстояния в четверть лиги. У входа до сих пор копошится пара уродов. И в самом гроте что-то происходит. Свечение меркнет и разгорается, в глубине движутся тени. Одна из тварей перебралась через мост…
— С какой целью?
— Ползла к городу, ваше величество. Дозорные ее прикончили…
Советник умолк. Застыл в выжидательной позе, почтительно склонив голову. Локоны седого парика свесились вниз, закрывая лицо. На деле Себастьян был лыс, как колено, но при дворе это считалось неприличным.
— Все?
— Да, ваше величество.
— Негусто, — король побарабанил пальцами по драконьей лапе. — Мы не удивимся, если Янтарный грот готовит нам новый сюрприз. Рассадник чудовищ в трех лигах от города? Мы понимаем опасения наших добрых подданных.
Советник скорбно кивал.
— Сивиллы, конечно, шлюхи. Но с гротом они как-то управлялись. По крайней мере, чудовищ в Тер-Тесете замечено не было. Следует допросить их…
— Увы, ваше величество.
Прямого вопроса не прозвучало. Но советник давно научился без ошибок истолковывать звучание монаршего голоса. Тот король на троне, иной ли — это роли не играло.
— Это невозможно. Все сивиллы мертвы.
— Досадное упущение, Дорн!
— Умоляю простить меня, ваше величество…
Ни в чем не виноватый советник согнулся в пояснице. Да, признал Ринальдо, кусая губы. Тут я поторопился. Надо было оставить в живых хотя бы парочку сивилл. Вызвать накануне в город и запереть в казематах дворца. В следующий раз я буду осмотрительнее. Дело не в погромщиках-монстрах. Вряд ли на город из грота полезут орды чудовищ. Янтарная задница Бел-Сатона — символ моего бессилия. Я не довел дело до конца. День и ночь грот будет напоминать людям о слабости их короля. О том, что король не всемогущ…
— Ты свободен. Иди.
Советник попятился к выходу. Когда двери за ним затворились, Ринальдо, выждав с минуту, устремил взгляд в дальний угол залы. Там никого не наблюдалось — король остался один.
Впрочем, Ринальдо имел на сей счет иное мнение.
— Слышал, маг?
— Разумеется, сир.
От стены отделилась фигура в темно-бордовой, цвета портьер, мантии.

2.

— Что скажешь?
— Сивиллы не сумели бы вам помочь, сир.
— Почему?
В вопросе звучал интерес, имеющий мало общего с практической пользой. В душе Ринальдо проснулось любопытство.
— Сивиллы не разбирались в сущности Янтарного грота.
— Тем не менее, с его помощью они успешно создавали изменников.
Маг замер перед тронным возвышением. Казалось, Амброз Держидерево врос в пол, пустив корни. Лишь губы продолжали шевелиться:
— Лошадь вращает ворот маслобойки. Разбирается ли лошадь в механике? Слепой случай позволил одной из сивилл открыть метаморфические свойства грота. Случай и врожденная чувствительность к будущему. Остальные сестры бездумно повторяли ее действия, с мелкими вариациями. Сивиллы действовали эмпирически… О, простите, сир!
— Не стоит извинений, — махнул рукой Ринальдо. — Нам известно, что значит слово «эмпирически». Также нам известно значение слов «вариации», «метаморфический» или, к примеру, «чванливый засранец». Продолжай, мы слушаем.
Лицо Амброза осталось невозмутимым. Губы тронула приятная улыбка. «Я оценил вашу шутку, сир, — говорило поведение мага. — Я сам люблю шутить подобным образом.»
— Сивиллы пользовались гротом, как кухарка — ножом. Чтобы выковать нож, нужен кузнец. Что взять с простых женщин, сир?
— Но с тебя-то другой спрос, наш прекрасный Амброз! Уверен, ты утолишь наши печали. Как нам покончить с Янтарным гротом?
— Завалить вход, — пожал плечами маг.
— Решение из тех, что первыми приходят в голову. Над входом в грот — скала, известная своей твердостью. Из подобного камня сложен фундамент нашего дворца. Мы еще не говорили тебе, что знаем слово «фундамент»? Все, что могло отколоться от скалы, уже откололось и упало в пропасть. Возить камень издалека? По обледенелому «мосту»? Стоит повозке сорваться в пропасть… Молва, подкрепленная страхом, раздует это до знамения богов. Может быть, ты обрушишь скалу? У тебя есть в запасе парочка молний?
Маг задумался. Древесные корни ломают камни не хуже молний. Но в гроте таилась опасность, природы которой Амброз не понимал. Рисковать жизнью ради прихоти юнца на троне?
— Увы, сир. Моя сила растет из иного корня.
— Поставим вопрос иначе, — король был само смирение. — Способен ли корень твоей силы сделать Янтарный грот безопасным? Таким, чтобы туда зашла невинная девушка с мешком золота — и не вышла мантикорой с бурдюком яда?
— Грот — наследие Ушедших, сир. Их тайны сокрыты от нас.
— Простые женщины пользовались этим наследием, как ты — ночным горшком. Какой прок в твоих чарах?
Амброз был готов к подобному обороту дела.
— Сперва мне надо изучить грот, сир. Мастер не возьмется чинить замок с секретом, не разобравшись в его устройстве. Кроме того, мне понадобятся помощники.
— Бери, кого сочтешь нужным.
— В таком случае, не соблаговолите ли вы, сир, дать аудиенцию моему собрату по Высокому Искусству? Я говорю о Симоне Остихаросе, известном как Пламенный. При нем обретается некий Циклоп, слуга Инес ди Сальваре. На днях они прибыли в Тер-Тесет. Просили об аудиенции еще у вашего августейшего отца. Но после скоропостижной кончины его величества…
Маг умолк.
— О чем они хотели просить отца?
— Насколько мне известно, сир, они мечтают о разрешении посетить Янтарный грот. С целью его изучения.
— Забавно…
Двумя пальцами Ринальдо огладил усы. По-волчьи склонил голову набок, рассматривая Амброза, будто впервые его видел. Подмигнул:
— При дворе есть свой маг. А в грот мы, значит, пустим чужаков…
— Одна голова хорошо, а три лучше, сир.
— И рисковать лучше двумя чужими, чем одной своей, — король рассмеялся, доволен шуткой. — О Симоне мы слышали. Может, он сумеет обрушить скалу? Впрочем, не станем бежать впереди кареты. Кто такой этот Циклоп?
— Настройщик амулетов и магических кристаллов, сир.
— Настройщик?
Амброз проклял свой язык. Кто ж мог предположить, что молодого короля заинтересуют не девки и войны, а материи тонкие и отвлеченные?
— Ну-ка, поподробнее. Ваши штучки надо настраивать? Как лютню?
— Сир точен в выражениях. Я бы и сам не сказал лучше.
— Ты льстец, наш дивный Амброз. А если кристалл не настроен?
— Он будет служить в полсилы. «Мигать», как пламя свечи на ветру.
— А если вас лишить чародейских игрушек…
— Маг опасен и без жезла, сир. Магия поет в нашей крови.
Ринальдо облизнулся, презирая угрозу:
— В крови, говоришь? Что у тебя с собой?
— Малый жезл, сир. И два перстня.
— А цепочка на шее?
— К ней подвешен нефритовый кулон. Простое украшение, подарок одной милой особы. Больше у меня нет никаких, как вы изволили выразиться, штучек.
— Мы верим тебе на слово.
Ринальдо дважды хлопнул в ладоши. Эхо еще гуляло по углам, когда в дверях возник слуга. Облаченный в ало-зеленую ливрею цветов королевского дома Тер-Тесета, он напоминал диковинную птицу.
— Подушку, живо! Примешь амуницию господина мага.
Вернулся слуга с бархатной подушкой в руках. Амброз, не чинясь, выложил на нее все перечисленное, включая кулон. Подарок милой особы — символ мужской силы длиной с палец — смотрелся особенно трогательно рядом с жезлом и перстнями.
— Жди за дверьми, — велел Ринальдо слуге. — Вернешь имущество господину магу, когда он выйдет. Да смотри, ничего не трогай! Превратишься в жабу…
Слуга удалился на цыпочках, неся подушку с величайшей осторожностью. Вид у бедняги был такой, словно ему доверили кубло ядовитых змей.
— Итак, наш потрясающий Амброз?
— Что сир желает увидеть?
— На твой выбор.
— Слушаю и повинуюсь.
Руки Амброза разошлись в стороны, замерли ветвями акации. Рукава мантии упали до локтей, обнажив сухие, жилистые предплечья. Свет за окнами померк, в зале сгустились лиловые сумерки. Ярко вспыхнули свечи в шандалах из позолоченного серебра. За спиной Амброза выросла аспидно-черная тень. Свечи горели ровно, но тень, упав на пол, двинулась по кругу. Казалось, Амброз превратился в гномон солнечных часов, заставив светило вращаться вокруг себя. Совершив половину оборота, тень уперлась в королевский трон. Надсадно заскрипели, оживая, вощеные доски пола. «Держи дерево…» — дрогнули губы мага. Трон, качнувшись, начал подниматься к потолку. Под ним ворочался пучок узловатых, поросших белесым ворсом корней, похожих на щупальца. Из подлокотников выстрелили тонкие, как лоза, неприятно извивающиеся побеги, приковав запястья короля к «драконьим лапам». Клейкие почки бородавками усыпали спинку трона. Они лопались, раскрывались, облизывались остренькими язычками. Миг, и плечи Ринальдо укрыл плащ из листвы, местами ядовито-зеленой, местами же алой, словно обагренной кровью.
— Достаточно, — сказал Ринальдо, смеясь в объятиях древесного монстра. — Ты прав, цвета нашего дома: зелень и кровь. Браво, Амброз! Сороки и маги любят блестящие камешки. С этого дня всякий чародей, входя к нам, обязан будет сдать свои амулеты. По окончании аудиенции он получит их обратно. Но мы убедились: маг остается магом, хоть раздень его догола…
В голосе короля колыхнулась тень сомнения. Взгляд прикипел к перстню с изумрудом, который Ринальдо носил на безымянном пальце левой руки. Перстень мерцал; в камне разгоралось и меркло, пульсируя, ярко-зеленое пламя. Король знал: в перстне нет ни грана магии. Но пламя в камне не могло быть отблесками солнца.
— Верни трон на место, — закончил король, целуя перстень. — Листву оставь, как есть: нам нравится. Надеемся, она не пожелтеет? Да, насчет Симона и Циклопа… Мы дадим им аудиенцию. И будем рады исполнить желание столь достойных людей.
— Не соблаговолит ли сир также поставить условием этим двоим: обо всем, обнаруженном в Янтарном гроте, докладывать мне?
Ринальдо вздохнул:
— Что бы мы делали без твоих подсказок, наш милый Амброз?

3.

— Он шутит, да? — в сотый раз спросил Натан.
Фонтаны Семи Воинов зимой не работали. Притрушенный снежком, Гвадриль Могучий тщетно рвал пасть левиафану. Нахлобучив белую шапку, Венд Трубач напрасно бился с драконом. Опутан щупальцами кракена, пыхтел Лислав Падающая Звезда. Остальная четверка тоже напрягала бронзовые мышцы, тратя силы впустую. «Капельку! — читалось на благородных, искаженных от напряжения лицах. — Ну хоть каплю воды!» Чудовища посмеивались, отказывая героям в их законном желании. Снег, и тот не таял.
Будет вам вода, хмыкнул Вульм.
Летом.
— Он же не станет меня резать? — упорствовал мальчик.
— Мало ли, — задумчиво бросил Вульм.
— Да зачем меня резать?!
— Зачем людей режут? Так мир устроен…
Косматый пони по кличке Тугодум затоптался на месте. Боясь упасть, Натан схватился за гриву животного. Мальчик плохо держался в седле. Про уздечку он сперва забыл, а когда вспомнил, Тугодум уже стоял смирно. Пони Вульм, взяв деньги у Циклопа, купил на юго-западной окраине Тер-Тесета, в загоне хромого Рацуша. Цены там были приемлемые — Рацуш, в прошлом конокрад, не гнушался услугами закадычных приятелей. Узнав, что требуется Вульму, хромой бес без колебаний предложил взять Тугодума. Сперва Вульм решил, что торговец пытается сбагрить гнилой товар. Тугодум выглядел доходягой: мелкий, тощий, коротконогий. Грязно-каштановой масти, в холке два с половиной локтя. Крупную, не по росту, голову уродовали чрезвычайно мощные челюсти. «Жрет, небось, как в прорву», — предположил Вульм. Да ну тебя, отмахнулся Рацуш. Их в угольные копи табунами берут. Откуда жрачка в копях? «Сдохнет к концу недели, — упорствовал Вульм. — Больной, сразу видно…» Таких на лошадиные бои ставят, возмутился Рацуш. И затараторил: ровный шаг, выносливость, здоровье, умение плавать с седоком на спине… Обещал добавить упряжь за смешные гроши. «Если что, я вернусь? — спросил Вульм. — Будешь хромать на две ноги…» Я тебя знаю, вздохнул Рацуш. Ты из ада вернешься. Потому и говорю: бери Тугодума.
И налил сливовицы: обмыть покупку.
Сейчас Вульм полагал, что кровь из носу возвратится в загон. И поблагодарит увечного конокрада за отличный выбор. Тугодум оказался сокровищем. Мальчишка так просто влюбился в добродушного пони. Узнав, что спас Тугодума от вечного мрака угольных копей, Натан чуть не расплакался от счастья. После рассказа Циклопа он стал побаиваться темноты.
— Вы ведь не позволите ему?
— Я? — брови Вульма поползли на лоб. — С какой стати?
— Ну вы же…
Натан замолчал. Видимо, вспомнил все благородство собеседника, явленное маленькому Циклопу в подземельях Шаннурана. Надо было оставить его в гостинице, вздохнул Вульм. Он мне всю плешь проест. И вздохнул еще раз: оставлять Натана в «Мече и Розе» было никак нельзя. Горбун-хозяин взъелся на мальчишку с самого начала, еще когда Натана только притащили в гостиницу. Кричал, что толпа ворвется и сожжет все к бесовой матери. Что не потерпит изменника в своем доме. Что идет за стражей, вот прямо уже идет, стоит в дверях… Заткнись, велел Циклоп. Я знаю, чего ты боишься. Сейчас любой калека Тер-Тесета дрожит от страха. Чем ты докажешь, что заполучил горб, свалившись в детстве с яблони, а не в Янтарном гроте, разменяв кривой хребет на горсть талантов? Да, я умею считать. Грот не изменяет взрослых. Пятнадцать лет — крайний срок. А ты горбат уже лет сорок, не меньше. И ты полагаешь, что толпа станет разбираться в годах, а не грабить твою гостиницу? Что завтра доносчику не приспичит урвать десятину с твоего имущества? Под любым соусом — горб, не горб… Хозяин утихомирился. Что вы предлагаете, спросил он. Безопасность, ответил Циклоп. Пока мы здесь, ты в безопасности. А когда мы уйдем, то заберем мальчика с собой.
«Хорошо, — кивнул горбун. — Помни, ты обещал.»
На его лице, способном посрамить короля пройдох Тер-Тесета, ясно читалось: ты-то обещал, а я еще подумаю. Мало ли кто в ваше отсутствие явится за изменником? Мало ли кто напишет безымянный донос? Скромный горбун тут ни при чем…
— Купи ему пони, — позже сказал Циклоп. — Или мула.
— Я могу ходить! — возмутился Натан.
И показал, как.
Беспалые ноги его заживали с удивительной быстротой. Мальчик вполне бойко ковылял от стены к стене. Бегуном ему не стать, подумал Вульм, но походка со временем наладится. Если заказать обувку у башмачника с соображением… Тем не менее, в городе Натану лучше было ездить. Отправившись во дворец, на аудиенцию, Циклоп с Симоном велели ждать их у фонтанов. О том, что Вульм с мальчишкой могут околеть от холода, Симон Пламенный просто не подумал. А Циклоп относился к чужим мытарствам с равнодушием человека, выбравшегося из пекла.
— Голуби, — Натан заворочался в седле. — Можно, я их покормлю?
— Чем? — поинтересовался Вульм.
— И правда, нечем…
Дряхлеешь, сукин сын, упрекнул себя Вульм. И не надо все время сравнивать щенка с Мари. Ни малейшего сходства… Порывшись в сумке, он достал ржаной сухарь. На ощупь сухарь был гранитной твердости. Камень, не хлеб. Откуда эта пакость взялась в сумке, Вульм понятия не имел. Чувствуя себя полным дураком, он сунул сухарь Натану.
— Гули-гули…
Любуясь голубями, собравшимися возле пони, Натан вытянул руку — и сжал сухарь в кулаке. Вульм глядел, как без малейшего напряжения сжимаются мальчишеские пальцы. Сухарь жаловался — хрустел, шуршал на манер песка в пустыне. Кулак превратился в ладонь, и под копыта Тугодума упала горсть крошек. Нимало не боясь животного, голуби ринулись вперед. Меж ними плясал знакомый Вульму воробей, успевая выхватить лакомый кусочек из-под клюва возмущенного сизаря. Вчера ночью воробей летал к Амброзу с докладом. Вульм не скрыл ничего: изменник, намерение Циклопа изучить мальчишку, завтрашняя аудиенция. Умолчал он об одном, сочтя это честным по отношению к заказчику.
История сына Черной Вдовы — день прошлый.
Было, и ладно.
— Кем ты хотел стать? — обратился он к Натану. — Стражником? Солдатом?
— Грузчиком, — мальчишка загрустил. — Как отец…
Конечно же, грузчиком, упрекнул себя Вульм. Одноглазый солдат — еще ничего. Бывает. Но солдат без пальцев на ногах, даже бычьей силищи… Я бы зарезал такого, не вспотев. Надо приглядывать за парнем. Схватит с перепугу — кость сломает.
— Хочу есть, — пиршество голубей намекнуло мальчику о голоде.
— Ты ел час назад.
— Когда это было…
Каша со шкварками, вспомнил Вульм. Половина гуся. Миска бобовой похлебки. Вторая миска. Каравай хлеба. Ты, дружок, воевал с подливкой, как Гвадриль Могучий с Левиафаном. Я бы лопнул от такого завтрака. И ты снова голоден?
— Поехали, обжора. Возьмем тебе жареной кровянки.
На краю площади, там, где летом собирались бродячие музыканты, приплясывал колбасник. На его жаровенках грелась пара сковородок. Колбаса шипела, вздрагивала, плевалась жиром; колбасник ловко орудовал двузубыми вилками, переворачивая тугие кольца. На краю сковородок томился золотистый лук. Его колбасник время от времени сбрасывал в деревянную плошку: про запас.
— Кровяночки? — заорал торговец еще издалека. — С сальцем?
— Две, — согласился Вульм.
У мальчишки потекли слюни. Он повернул голову влево, всматриваясь в колбасу зрячим глазом. Щеки Натана, и без того красные от мороза, стали багровыми. Получив вожделенную пищу, он вцепился в поджаристый бочок, как волк — в добычу. Вторую колбасу Вульм оставил себе, и ел, не торопясь, приправляя удовольствие лучком.
Фонтаны-герои с ненавистью глядели на обоих.
— Око Митры, — вдруг сказал Натан, когда, покончив с колбасой, они вернулись на прежнее место. — Это оно, да? У Циклопа?
И выразительно постучал себя по лбу.
— Не знаю, — ответил Вульм.
Он плохо понимал, с чего бы ему откровенничать с мальчишкой. Но вопрос юного изменника терзал и самого Вульма. Хотелось выговориться. Парень глазаст, даром что одноглаз. Вдруг набредет на разгадку?
— В Шаннуране я видел рубин. В переулке, когда толпа убивала тебя — это был карбункул. Оба камня красные, но я различаю их без труда. Карбункул при свете солнца похож на тлеющий уголь. Рубин — на сгусток крови. Я разговаривал с Симоном. Он утверждает, что видел третий глаз Циклопа, когда приходил в башню Инес ди Сальваре. Они там повздорили… Если верить Симону, это был млечный опал. В нем мелькали багряные искорки, но в целом камень походил на луну. Если предположить, что Око Митры вынули из оправы, чтобы вставить в лоб сироте, зверенышу, вскормленному Черной Вдовой… Нет, не сходится. Когда я принес Око Митры заказчице, она и знать не знала о каком-то Краше, идущем по следу драгоценности. Слишком сложный план…
— Вы украли Око Митры не для себя? — изумился Натан.
— Украл? Хорошо, пусть так. Нет, парень, я старался под заказ. Кроме того, мне было любопытно: сумеет ли Вульм из Сегентарры как следует растрясти черные бездны Шаннурана? Гордыня во всем видит вызов…
— А кто заказал вам Око Митры?
— Ты еще не понял? — прищурился Вульм. — Инес ди Сальваре, хозяйка нашего любезного Циклопа. Среди магов ее звали Красоткой.
— Звали?
— Симон говорит, она умерла. И умерла чудовищем.
Пони заплясал на месте, пугая голубей. Копыта звонко цокали по булыжнику, покрытому наледью. Думая о своем, Натан взялся за поводья. Пони заржал от обиды, запрокидывая голову — мальчик не рассчитал силы, но быстро сообразил, что к чему.
— Не порви ему рот, — предупредил Вульм.
— Ага, — кивнул Натан. — Он сказал: «Чудовища всегда были добры ко мне». Господин Циклоп так сказал. И добавил: «Я — твое чудовище…» Как вы думаете, господин Вульм… Он тоже будет добр ко мне?

4.

Пурга началась, едва они выбрались за городские стены. Ветер только их и дожидался. Стоило отойти от ворот на десяток шагов, как он, злорадно свистнув, хлестнул по лицам снежной крупой. Играл с путниками, как кошка с мышами: спрячется, даст дух перевести — и с воем вылетит из-за бугра. Ударит мохнатой лапой, выпустит острые когти…
Магам хорошо, злился Натан. Небось, колдовством греются. Вон, от Симона пар валит… Шагал Симон грузно, тяжело, как оживший истукан. На каждому шагу старец глубоко проваливался в рыхлый снег. Снег скрипел, а казалось, это скрипят суставы древнего чародея. Циклопу, судя по его виду, было без разницы — снег, дождь, ураган… Вульма спасал плащ на волчьем меху и колпак, отороченный белкой. Хороший колпак, с наушниками. А у Натана шапка — одно название. Вот, опять в ухо снег набился! Так не только кривым, но и глухим заделаешься. Мальчик попробовал выковырять снег, и не преуспел. Раньше он бы легко проделал это с помощью мизинца. Теперь же мизинец в ухо не лез. Ну да, Натан — изменник. Грузчику нужны крепкие пальцы. А уши обычные, как у всех. Мальчик не удержался, потрогал второе ухо. Камень погромщика отсек мочку, но ухо зажило быстро. Еще Натан лишился пары зубов. Можно сказать, легко отделался.
Главное — живой.
Щеки мерзли. И нос. И кисти рук. Сунул руки за пазуху — чуть с пони не свалился. Уздечку-то как держать? Приспособился: в одной руке уздечка, другая за пазухой греется. Потом наоборот… К счастью, ветер притих, залег в буераках. Этой дорогой, вспомнил Натан, отец меня в город тащил. Словно в другой жизни было. Глаза — здоровый и незрячий — защипало, очертания холмов расплылись кляксами. Неподалеку из-под снега торчали обугленные балки и бревна. За пожарищем возвышался двухэтажный дом. Крыша провалена, двери и окна выбиты, стены — в траурных разводах копоти.
Разоренный госпиталь.
У мальчика застучали зубы. Он едва унял предательскую дрожь. Так и виделось: сугробы начинают шевелиться. Злодей-ветер отдергивает полог вьюжного савана — и из метели встают обгорелые мертвецы. «Ты вернулся, Танни! Мы ждали тебя…» Натан завертел головой, стараясь вовремя заметить опасность. Верхушки сугробов и правда шевелились, текли пушистыми змейками. Мертвецы лежат-полеживают, сказал он себе. А если что, рядом господа маги. И Вульм с мечом. С такими попутчиками бояться нечего.
«Лучше бы меня оставили в гостинице…»
— …Она говорила, — услышал мальчик слова Циклопа, — если камень бросить в воду, камень изменит форму. Обкатается, станет гладким. Если дерево бросить в огонь, оно изменит форму. Станет углем, золой, пеплом; частицей пламени. Если перо отдать урагану, останется голая ость. Что станет с камнем, деревом, пером, если их бросить в наши мысли? В знания, более могучие, чем вода, огонь и ветер? Не изменится ли их природа стократ сильней, чем мы предполагаем?
— Красотка слыла большим оригиналом, — морщась, отвечал Симон. Магу было трудно идти. Правую руку он поддерживал левой, словно нес тяжкий груз; а посох отдал Циклопу. — В какой-то мере она говорила о сути магии. Предмет, помещенный в мою ауру, меняется по моей воле. Давай в другой раз, Циклоп. Сейчас не время для теоретических диспутов…
Выбеленное снегом пепелище осталось позади. Сквозь вьюгу пробился охристый сполох. Почудилось? Нет, снова…
— Эй, парень! Это Янтарный грот?
— Ага…
— В нем всегда так свет мигает?
— Не-а! Когда меня приводили, там темно было. Госпожа Эльза свечи зажгла…
Ему хотелось по нужде. Он терпел: боялся, что Циклоп станет ругаться. «Та-а-н-ни!..» — мальчик вздрогнул, услышав в вое ветра свое имя. Огляделся: нет, никого. Буран морочит… На мосту через ущелье ветер свирепствовал так, что пришлось слезть с пони. Вульм вел Тугодума в поводу, а Натан ковылял рядом, взявшись за гриву. Вниз он старался не смотреть. «Танни! — мерещилось ему. — Стой! Нельзя…» Обледенелый мост уходил в снежную мглу, исчезал в ярящемся вихре. «Та-а-а…» Ступив на скальный уступ, начинавшийся перед входом в грот, мальчик с облегчением выдохнул. Выкусите, сказал он призракам. Зовите, не зовите — вот он я…
Он и под страхом пытки не признался бы, что в зове слышал голос матери. Глупости! Откуда бы мать узнала, где он? Уговор Циклоп выполнил: вчера Вульм отыскал мать Натана и все ей передал. Не последовала же мама тайком за Вульмом к гостинице, а потом к гроту? Терзаясь сомнениями, мальчик заметил, что Вульм с настороженностью охотника — или матерого зверя — глядит назад, через плечо. Неужто и Вульму показалось?
— Очень любопытно!
Пара стервятников — Циклоп и Симон — нависла над низким сугробом.
— Сейчас…
С заметным усилием Симон нагнулся и подобрал торчащую из снега палку, даже не вспомнив о своем посохе, который нес Циклоп. Видно, поганить не хотел. Палка примерзла, но от прикосновения мага ледяная корка зашипела, превращаясь в пар. Без лишних церемоний Симон ткнул палкой в сугроб. В ответ сугроб зашевелился.
Вопль ужаса застрял у Натана в горле.

5.

«Спи, Эльза…» — шептал ветер.
Послушная девочка, она спала. Костер прогорал. В седом пепле рдели багряные отблески. Постепенно гасли и они. Эльза не сразу замечала это. Встать, подкинуть дров — поступок, достойный героя. Да и дрова надо беречь. Соорудив кубло из одеял и лишней одежды, сивилла дремала в нем, как медведица в берлоге. Намотать на себя две пуховые шали; поверх шалей укрыться меховой накидкой, и наконец, кряхтя от усилий, натянуть тулуп, шитый на великана — такое волшебство и мышку превратит в медведя. Низкий поклон сестре-хранительнице: позаботилась, спасла. Пережитое кралось за Эльзой по пятам, и вот — догнало, лишило последних сил. Женщина, которая бежала, карабкалась, упрямо брела в кромешной тьме — исчезла. На смену ей явилась соня, тряпка, чуть живая бессмыслица. Эльза не знала, сколько времени провела в дреме. День? Два? Больше?! Какая разница…
Спи, Эльза…
Снаружи подмораживало. Должно быть, начиналась метель. В световые колодцы заносило рои снежных мух. Они сердито жужжали, бились о стены. Таяли, оплывая вниз синеватыми потеками. Ветер зажимал отверстия в куполе пещеры сильными, ледяными пальцами. Одно, другое, сразу два — так мальчишка играет на бузинной дудочке. Мелодия, полная уныния, гуляла под сводами. Мерзла, вздыхала; фальшивила. В укрытии было теплее, чем на открытом воздухе — добровольной узнице не грозила опасность, закоченев, умереть во сне. Но и согреться в полной мере не получалось. Кожа на лице стянулась, превратившись в маску. Ломило поясницу. Часто приходилось вставать по малой нужде — и, в дремотном отупении, тащиться в дальний угол, за спину каменному дракону. Эльза долго возилась с одеждой: расстегивала пуговицы, развязывала узлы. Присаживалась на корточки, стонала от рези и жжения — получалось не сразу. Застудилась, думала она. Вот беда. Надо… Придумать, что надо, а главное, как это сделать, не удавалось. Облегчившись, сивилла с трудом вставала: затекшие колени отказывались разгибаться. И все начиналось по новой — пуговицы, узлы, поход обратно, в остывшее кубло… Ей стоило бы поблагодарить сонливость за упадок сил. В обычном состоянии Эльза — чистюля, каких мало — страдала бы от необходимости справлять нужду там, где ешь и спишь. Она страдала и сейчас, но вяло, словно эта неприятность происходила с кем-то другим. В первый раз, когда приспичило, сивилла хотела выйти из пещеры на уступ, но едва представила, что надо зажигать факел, тащиться по узкому ходу, умащиваться на снегу, вздрагивая от наглых поцелуев ветра…
Ну его, подумала она.
Вонь испражнений, невыносимая летом, по холоду мучила слабее. Иногда Эльза вообще переставала замечать, пахнет ли чем-то воздух, которым она дышала. Она проваливалась в сон, и видела мальчика Танни, последнего изменника — после него Янтарный грот не принял никого, если не считать погромщиков. Мальчишка был влюблен в нее. Это смешило Эльзу. Даже чуточку волновало. Милый, смущенный недоросль. Льняные кудри, синие озера глаз. Через пару лет девки станут гроздьями вешаться на парня, даром что беспал и крив. И работник завидный, семью прокормит… До погрома, сломавшего ритм привычной жизни, Эльза не сомневалась, что из мальчика выйдет отличный грузчик. Во сне Танни и вовсе был огромен — гигант, воплощение мощи. Спина и живот бугрились чудовищными мышцами, ноги походили на колонны, руки — на бычьи окорока. Склонив голову, он нес на плечах земной диск. Снег завалил землю от края до края, насыпав пушистый сугроб. В сугробе скрылось все: горы, моря, города, люди. «Хочешь?» — спросил Танни, и тряхнул землей, словно предлагая мир Эльзе. Она не знала, что ответить. А он все тряс, сердясь на ее молчание. Лицо Танни исказилось — вывернулись ноздри, вспухли губы. Он топал ногами, ужасно грохоча. Сугроб содрогался, падал хлопьями на пол пещеры. Эльзу терзал ужас. Когда снег осыплется до конца, станет ясно, что земля пуста. Ничего нет, ничегошеньки…
— Танни!
Сон сгинул. Дрожа от возбуждения, сивилла стояла на ногах. Она чувствовала себя, как после вещего припадка. Она и забыла, как это бывает. Обучившись грезам Янтарного грота, Эльза, подобно ее сестрам, утратила дар пророчества. Священного дыма ей вдохнуть не довелось, а видения, знакомые с детства, оставили сивиллу. Только янтарь; только верный размен , по требованию заказчика. Возможно, приступ настиг ее в дреме. Развороченное кубло убедило Эльзу: она права. Но что мог значить сон про мальчишку, держащего на плечах заснеженную землю? Эльза знала одно: она не может больше оставаться в пещере. Ни минуточки, ни единого мига. Дрожа от возбуждения, она покрепче нахлобучила шапку — и кинулась за факелом. Каждый шаг отдавался болью в застуженной пояснице. Огниво сыпало искрами, трут упрямился, но в конце концов начал тлеть. Тряпье, намотанное на палку, было пропитано смолой — огонь быстро разгорелся, стреляя бледно-синими язычками. Блики мазнули по чешуе каменного дракона. Равнодушен к женщинам, справляющим нужду у его подножия, дракон не остался равнодушен к огню — заворочался, потягиваясь.
«Куда бежишь, глупая? — без слов спросил камень. — Останься…»
Выставив факел перед собой, как воин — булаву, сивилла нырнула во тьму хода, ведущего наружу. Это походило на безумие. Сонливость сменилась лихорадочной жаждой деятельности. Так бежала бы Эльза, позволь ей судьба спасти брата Игана — удержать на краю злополучной кручи, вцепиться, оттащить от реки… Казалось, опоздай она на этот раз, и земной диск рухнет в пропасть, соскользнув с плеч Танни, последнего изменника. Ход был узким, Эльза едва протискивалась между стенами. Ворох одежды превратил ее в толстуху. Кое-где доводилось прилагать усилия, чтобы сделать шаг вперед. Это напоминало роды. Младенец, Эльза выталкивала себя из темной утробы к свету, жестокому и негостеприимному. Гладкие стены хода лишь усиливали сходство с путями, какими движется ребенок в роженице.
На уступе ее встретила метель, и Эльза закричала.
Мало что видя в снежной кутерьме, она боком врезалась в стену из валунов, сложенную невесть кем на краю уступа. Это спасло сивилле жизнь, удержав от падения. Факел погас, превратился в бесполезную палку. Утро, подумала Эльза. Наверное… Небо взяла в осаду армия туч. В редкие просветы сочилась кровь зимнего солнца — бледная, водянистая. Вскрикнув от радости, ветер вцепился старухе-метели в космы, оттащил в сторону. Открылся скальный мост через ущелье, и люди перед мостом, бредущие к Янтарному гроту. Кто-то ехал на муле, а может быть, на низкорослой лошади…
— Танни!
Всадник вздрогнул. Обернулся, насколько позволяло седло; завертел головой. Пурга мешала ему, да и Эльзе пляска снега не давала рассмотреть всадника как следует. Но сивилла уверилась: это Танни. Его везут в грот под конвоем. Мальчик выжил в кровавой бане погрома; выжил единственно для того, чтобы умереть куда более страшным образом.
— Танни! Стой!
Тщетно. Он не слышал. Никто не слышал.
— Тебе нельзя в грот!
Пустые хлопоты. Крик тонул в вое ветра. Всадник спешился, заковылял рядом с лошадью, продолжая путь. Все взошли на мост. Один сопровождающий вел испуганную лошадь под уздцы, двое плелись сзади, глядя под ноги. Эльза кричала, но все без толку. Мост кончился, еще чуть-чуть, и люди скроются под сводами Янтарного грота. На счастье Эльзы, лошадь остановилась. Те двое, что замыкали процессию, вышли вперед. Встали над двумя-тремя низкими, продолговатыми сугробами, о чем-то переговариваясь. Дальний сугроб шевелился, но Эльза не стала тратить попусту драгоценное время. Швырнув факел прочь, она шагнула за край рукотворной стены, покрытый мерзлой наледью, и начала спуск.
«Сорвешься!» — предупредила насмешница-метель.
Сивилла не ответила.

* * *

Это случилось два года назад. Родители привели для размена сына — Янека Гульда, редкого неудачника. Парнишка не видел дальше собственного носа. Руки у Янека, по словам отца, росли из задницы. Если он брал чашку — пиши пропало, собирай осколки. Если же брал нож… Впрочем, острого Янеку не давали. Спотыкался бедолага на ровном месте, набивая гроздья шишек. Еще он был дурковат, и все время ковырялся в ухе.
— Нюх, — сказал отец, охотник за трюфелями.
— Что? — удивилась Эльза.
— Нюх, говорю. Чутье. Как у свиньи.
— Как у собаки?
— Собака? Ха! — папаша Гульд дружески подмигнул сивилле. — Молодая хавронья заткнет вашу собаку под хвост. Вы когда-нибудь искали трюфели? Сволочной гриб растет на локоть под землей. Поди сыщи! Лично я охочусь на них со свиньей. А теперь буду охотиться с Янеком. Вот деньги за размен.
— Вы хотите, чтобы у вашего сына усилился нюх?
— А что еще? Остальное он либо сломает, либо расшибет…
Впервые Янеку Гульду повезло. Янтарный грот оказался благосклонен к дурачку. Нюх, помимо гонорара сивиллам и лекарю, обошелся Янеку в два глаза. Слепота мало смущала Гульда-младшего. Он и раньше-то больше моргал, чем видел. Сейчас же, руководствуясь волшебным носом, парнишка быстро стал выходить на прогулки без поводыря. Узнавал по запаху сивилл, часами сидел на приступочке, дергая ноздрями — словно музыку слушал. Отец приволок трюфель, учинил проверку. Сказал Эльзе: век за вас молиться буду. Мать плакала от счастья. Болтали, что лорд Белье, узнав о нюхаче, велел доставить Янека в замок. Пищу лорда, значит, будет обнюхивать, на предмет яда. А что? Прошлый, который пробовал, сдох, и позапрошлый… А нос — дело хорошее. От запаха не дохнут…
За день до возвращения домой Янек сбежал из госпиталя.
Чутье позволило ему без помех добраться до грота. Позже Эльза вспомнит, как Янек спрашивал у нее: а можно, чтоб еще? Ну, еще сильнее?! Видимо, бедняга решил, что вторичное посещение Янтарного грота, уже после размена, превратит его нос в чудо из чудес. И не ошибся, только чудо вышло дурачку боком.
Его нашли в гроте. Ходить он не мог. То, чем стали ноги бедняги, не предназначалось для ходьбы. Кажется, Янек прозрел. Влажные, блестящие слизняки росли из глазниц на стебельках. Из глотки неслось утробное хрюканье. Старшая сестра Корделия упала в обморок при виде чудовища. Эльзу стошнило. Пришлось заплатить подмастерьям лекаря, привычным ко всему, чтобы они сбросили Янека в ущелье. Назавтра подмастерья спустились вниз — подтвердить смерть несчастного. Мертвец — добыча воронов-падальщиков — лежал, исковеркан падением. Нос, похожий на короткий хобот, все еще шевелился. Младший подмастерье после этого запил горькую. В минуты просветления рыдал: «Шевелится! У, зараза…» — и сыпал проклятьями.
Родителям сказали: ушел слепец и разбился.
Деньги за размен вернули.
Изменников к гроту больше не подпускали на полет стрелы. Второго Янека Гульда в обители не хотели. Случай или закономерность — какая разница? Эльзе потом долго снилось, как она падает в пропасть, а над ней кружат вороны. Черная метель, вьюга из лоснящихся перьев и жадных клювов.

* * *

…падает. В пропасть.
Пальцы соскользнули с обледенелого края трещины.
Боли Эльза не почувствовала.

6.

— Стоять!
Палец Циклопа копейным жалом нацелился в грудь Натана. Миг назад мальчик пятился к обрыву, и вот — замер на месте.
— Молодец, — похвалил Циклоп. — Отойди от края.
Ноги послушались раньше, чем разум уяснил суть приказа.
— Когда я велю, тогда и прыгнешь вниз. А пока стой, где стоишь…
Утратив к изменнику всякий интерес, Циклоп склонился над сугробом — верней, над слабо шевелящейся тварью. Симон вновь потрогал ее палкой, и существо раскрылось, как лигурийская головоломка. Только что оно лежало, свернувшись клубком, в снеговой скорлупе — и вдруг сделалось втрое больше, словно в животе сработала тайная пружина. Циклоп отшатнулся. Однако тварь лишь натужно, с хрипом дышала, да вздрагивала всем телом.
Подошел Вульм. Указал с брезгливостью:
— Руки человеческие…
— По крайней мере, верхние.
— Перепонки… Это крылья? Как думаешь, Симон?
— Разумеется, крылья. Ты что, сам не видишь?
— Оно может летать?
— Полагаю, оно даже ползать толком не может. Изменения произошли хаотически, и слишком быстро. Его жизненные силы на исходе. Кстати, это он. Мужчина.
— Хочешь сказать: это был мужчина?
— Он все еще мужчина, — Симон без стеснения указал на соответствующий орган. — Но вряд ли это служит ему утешением.
Тварь услышала. Кожистые веки дрогнули, на людей уставились глаза существа. Яичные желтки с щелями змеиных зрачков, и еще один — карий, человеческий. Во взгляде плескалась боль. Существо задышало чаще, пытаясь что-то сказать. Из зубастого бутона, служившего твари пастью, исторглось жалобное шипение.
— Надо его добить…
Симон распрямился, повел плечами. Спина мага хрустнула.
— Живучий, — возразил Циклоп. — Столько времени в снегу… Без еды, огня и одежды. Тебе не хочется выяснить, что сделал с ним грот?
— Он умирает, — старец отвернулся. Лоб мага усеяли бисеринки пота. — Если тебя интересуют его потроха — убей, а потом займись вскрытием. Хотя я думал, что мы идем в Янтарный грот.
— Ты правильно думал, — Циклоп задержался над бывшим человеком. По асимметричному лицу Циклопа трудно было определить, что он испытывает. — Это погромщик. Ты видел пепелище на месте госпиталя?
— Твоя жизнь была сказкой?
— Честный Симон. Беспощадный Симон. Помнишь Красотку? Я видел, как она менялась. Кормил бульоном, выносил ночной горшок. День за днем, год за годом… Ладно, ты прав. Что бы ни натворил этот бедняга, с него довольно. Вульм, прошу тебя…
Свиное Шило покинуло ножны. Узкий меч с хрустом пронзил грудь твари. Существо дернулось, обмякло на снегу. Мертвое, оно сразу усохло. Вульм воткнул клинок в сугроб; убедившись, что сталь чиста, вернул оружие на прежнее место.
— По крайней мере, — подвел Циклоп итог, — сердце у него есть.
Пони идти в грот отказался наотрез. Уперся всеми четырьмя копытами — осел бы обзавидовался! Упрямца привязали снаружи. Натан очень надеялся, что о нем забудут, или позволят остаться с Тугодумом. Но куда там!
— Тебе что, особое приглашение нужно?
Вздохнув, мальчик заковылял к гроту.

* * *

Янтарные наплывы на стенах потемнели, словно впитав кровь и пепел. Охра с киноварью рождала у гостей подспудную тревогу. Первый вмурованный  обнаружился в дюжине шагов от входа. Тело ушло в янтарь. Над полом возвышалась голова и часть перекошенного торса. Рука вскинулась к потолку, грозя невесть кому зазубренными когтями. Когда Циклоп с Натаном подошли ближе, голова открыла глаза. Сполох грота отразился в них масляным пламенем. Мальчик шарахнулся к стене, ощутил упругую податливость — войди! останься со мной навсегда… — и с воплем отшатнулся.
— Стена! Она живая!
Осторожно, готовый в любой миг отпрянуть, Циклоп коснулся ладонью теплой поверхности. Кивнул, топнул ногой, проверяя пол на прочность. Пол едва заметно содрогнулся — это оступился, чуть не упав, Симон.
Чиркнуло кресало. В руках Вульма разгорелся факел.
— Живой свет, — пояснил Вульм. — Вылезет какая-нибудь пакость…
Циклоп двинулся вглубь пещеры. Он часто останавливался и тер висок пальцами, сложенными в щепоть. Свербит, подумал мальчик. Лишай, наверное. Мама лечила заразу луковым соком… В следующий миг у Натана тоже зачесался висок, как у Циклопа. Зуд нарастал, стал невыносимым — и сгинул. Теперь, но гораздо слабее, зудели темя и переносица. И спина между лопаток, куда в тулупе не доберешься. В носу поселилась гадкая щекотка. Словно перышком тыркают… Мальчик терпел-терпел, и не выдержал — оглушительно чихнул. Эхо раскатилось под сводами, намекая, что в гроте спряталась целая простуженная армия. Циклоп оглянулся на изменника, но ругаться не стал.
Только поморщился: от досады, или от головной боли, не поймешь.
В темноте, надолго воцарившейся между двумя сполохами, факел высветил пару сталактитов-близнецов. При ближайшем рассмотрении это оказались человеческие ноги в грубых башмаках, покрытые темно-желтой пленкой. Колеблющееся пламя играло со зрением злые шутки. Убеждало: ноги вздрагивают, пытаясь идти по воздуху. Натан поспешил обойти жуткие «сосульки» по широкой дуге. Вскоре грот полыхнул зарницей, явив взорам настоящие сталактиты: копья с золотыми искорками. Часть копий была сломана и оплавлена. Грот залечивал раны: свежие потеки янтаря на сколах восстанавливали прежнюю форму. Медовая слеза текла по ближайшему сталактиту, быстро твердея, как свечной воск.
— Куда дальше? — спросил Циклоп.
Натан догнал его:
— Госпожа Эльза велела мне сесть вон туда. А сама села тут.
— Что она делала?
— Разожгла жаровню. Бросила травы на угли. Зажмурилась.
— А потом?
— Потом я заснул.
У мальчика забурчало в животе, и он умолк, багровый от смущения. Стой спокойно, дурак, велел он себе. И тут же с ожесточением поскреб щеку, затем лоб и макушку. Отрезанные пальцы, гады этакие, напомнили о себе. Вновь, до рези в паху, захотелось по нужде. Миг, и Натан забыл обо всем. Ослепший глаз снова видел! Мутно, как под водой. А теперь — чернота. Нет, опять что-то появилось…
Наблюдая за мальчишкой, который ерзал, как червяк на сковородке, Циклоп вспомнил королевскую аудиенцию. В ответ на просьбу сохранить Натану жизнь его величество соизволил приподнять левую бровь:
«У вас есть живой изменник?»
«Именно так, сир.»
«Что ж, господа маги… Вы оказались предусмотрительны.»
Циклоп был уверен — с губ монарха едва не сорвалось: «Предусмотрительнее, чем я». Но молодой король отлично владел собой. Он лишь наклонился вперед, изучая людей, осмелившихся хоть в чем-то превзойти Ринальдо III. Королевские губы дрогнули в улыбке:
«Похвально, и весьма! Мы оставляем изменника в вашей власти. Распоряжайтесь им по своему усмотрению. И не забывайте докладывать нашему возлюбленному Амброзу о результатах опытов. Вы свободны, господа маги…»
Смывая воспоминания, накатил приступ головной боли. Это началось еще у входа, но Циклоп полагал, что стерпит. Терпел же Симон? Каменная болезнь — бич старого мага, последствия давней битвы с отродьем Сатт-Шеола — терзала Пламенного, как дракон — льва. Циклоп полагал себя равным старику — хотя бы в способности переносить мучения. Он входил в Янтарный грот, одержим безумным подозрением, что и грот входит в него. Око Митры пульсировало, грозя сжечь повязку дотла. Над вмурованным  Циклопу стало легче. Сейчас же приступ вернулся с удвоенной мощью. Боль силилась взломать виски, как бурная вода — весенний лед. Я переоценил себя, понял Циклоп. Он не выдержал — застонал сквозь зубы, выронил посох Симона, сжал голову руками. В глазах потемнело, и сын Черной Вдовы не сразу догадался, что Янтарный грот вновь погрузился во мрак. Сперва Циклоп решил, что ослеп. «Темное зрение», дар подземелий Шаннурана, все эти годы верно служило ему, позволяя видеть в самом кромешном мраке. Во рту возник привкус млечного сока. В ушах — шелест и скрежет когтей по камню…
«Муха, — подумал он, прежде чем сдаться. — Я — муха в янтаре.»

* * *

Вульм поднял факел над головой.
Пламя лизнуло потолок, низкий в этом месте. В глубине грота вспыхнули два алых уголька. Отражения факела? Угли мигнули, исчезли; возникли ближе. Переложив факел в левую руку, Вульм взялся за меч. За углями проступила матовая тень — в отличие от стен пещеры, она не отражала свет. Ближе; еще ближе… Тень двигалась рывками, но Вульм не терял ее из поля зрения.
Влажный шлепок — словно уронили мокрую тряпку.
Миг тишины.
Тень размазалась в прыжке, стремительно вырастая в размерах. Легко, как в молодости, Вульм скользнул в сторону. Хищно свистнул меч: наискось, снизу вверх, и еще раз, вдогон. Дважды Свиное Шило рассекло чужую плоть. Тень оказалась вполне материальной, а судя по визгу — уязвимой. Достигнув высшей ноты, визг сменился безумной какофонией. Хриплый клекот, утиный кряк; кваканье жабы. Вульм взмахнул факелом, заставив темноту отшатнуться. Два круглых глаза пялились на него. Ниже зевала огромная, в локоть шириной, безгубая пасть. Складки бородавчатой кожи, шестипалые лапы с когтями-кинжалами, «воротник» из гибких щупальцев… Над ожившим кошмаром, вырастая из загривка, торчала рука. Мускулистая, вполне человеческая рука — если, конечно, бывают люди с кожей пурпурного цвета.
Рука сжимала плотницкий топор.
Подыхать от ран тварь не собиралась. Факел метнулся левее, правее — так дикий кот, гневаясь, хлещет себя хвостом по бокам. Прыжок чудовища Вульм скорее почуял, чем увидел. От топора он увернулся, но тело, некстати вспомнив свой истинный возраст, предало хозяина. Хруст в колене превратил ногу в тряпку. Утратив равновесие, Вульм покатился по полу. Когти вспороли плащ и куртку, украсили ребра кровоточащими царапинами. Вслепую Вульм отмахнулся Свиным Шилом; схватился за стену, пытаясь встать. Подлое колено стреляло искрами боли. Нога держала плохо, вынуждая Вульма сделаться цаплей на болоте. Клюв-меч искал добычу. Тварь истошно квакала в трех шагах. Нападать жаба не спешила — ей тоже досталось.
Стены грота полыхнули охрой.
Вульм зажмурился. И проклял себя за миг слабости — из пасти твари выстрелил язык. Скользкий и упругий, с влажной присоской на конце, он обвился вокруг больной ноги. Рывок, еще один, и Вульм с криком полетел наземь. Жаба уперлась лапами в пол, оставляя в янтаре глубокие борозды от когтей. С отменным хладнокровием она подтягивала добычу под удар топора. Лишь рука на загривке тряслась от нетерпения, выдавая истинные желания. Жабе хотелось скорее покончить с упрямой жертвой — и приступить к трапезе.
В каких глубинах нашел Янтарный грот свою защитницу? Как разбудил едва живое существо? Насквозь промерзшей ледышкой жаба дремала на берегу подземной реки в ожидании тепла. И вот — восстала к изменениям, присвоив заодно часть неудачливого погромщика. Вульм представил, как жаба встречает следующего гостя. Две руки маячат над холкой: в одной — топор, в другой — Свиное Шило… Паника рухнула девятым валом. Он зарычал, уперся в пол здоровой ногой. Сапог скользил, зацепиться не удавалось. Стараясь вырваться, Вульм трепыхался рыбешкой на крючке. Тварь подалась вперед, распахивая пасть пошире — и жертва ринулась навстречу мерзкому отродью. Факел ткнулся в язык, натянувшийся струной; крепко прижал его к янтарю. Смрад паленой плоти наполнил воздух. Меч Вульма уподобился молнии. За его движениями трудно было уследить. Брызнула черная кровь. Шлепнулась на пол отрубленная рука, продолжая сжимать бесполезный топор. Лопнул, взорвавшись фонтаном желто-зеленой жижи, правый глаз чудовища. На шее жабы, как по волшебству, возник глубокий разрез. Отсечены, посыпались щупальца «воротника»…
Хрипя, Вульм откатился прочь. С заметным усилием поднялся, держась за ближайший сталагмит. Нога-предательница, как ни странно, решила еще послужить. Лишь время от времени подламывалась в колене. Тварь, искалеченная Свиным Шилом, была еще жива. Она дрожала всем телом, но рана на шее затягивалась, смыкая края. На месте вытекшего глаза вспучивался новый — мелкий, мутный. Из культяпки, украшавшей загривок, с шипением ползли черно-багровые отростки, похожие на слепых змей. Разевали влажные пасти, усаженные рядами острых зубов. Лишь самоубийца усомнился бы, что их укус — смертелен.
— Сталь начинает, — услышал Вульм. — Огонь завершает.
Свечение грота померкло в сиянии ослепительно-белого пламени. Жаба окуталась коконом маленькой преисподней. Почти сразу кокон погас. В луже расплавленного янтаря дымилась груда обугленных костей.
— Ты первым лезешь под удар, — усмехнулся Симон. — И вынуждаешь меня подводить итоги…
Маг стоял на коленях. Левой рукой он пытался удержать правую, тянувшую старца к земле. Это отнимало у Остихароса последние силы.
Вульм оскалился по-волчьи:
— Сегодня все было иначе. Верно, Симон?
— Верно, — кивнул маг.
— Надеюсь, в следующий раз я завершу дело сам.
— Я надеюсь не дожить до следующего раза.
За их спинами раздалось рычание, похожее на стон. С прытью, несвойственной измученным старикам, Симон с Вульмом обернулись. И увидели, как исказилось лицо Циклопа, налившись дурной кровью. На шее сына Черной Вдовы вздулись мышцы. Пальцы вцепились в повязку из кожи, сорвали ее со лба. Жилы, оплетающие Око Митры — если камень во лбу Циклопа был Оком Митры — пульсировали, словно в агонии.
«Третий глаз» был черней угля.

Глава шестая
Янтарное яйцо и каменная рука

1.

В городе метель улеглась к полуночи.
Небо прояснилось. В искрящейся купели плавал челн месяца. Свет, исходящий от него, походил на снег: мягкое, пушистое серебро. Ветки дубов и кленов пытались ухватить хоть горсточку, промахивались и стряхивали наземь снег подлинный, дарованный вьюгой. Так бывает: погнавшись за барышом, теряешь последнее. Поземка змеилась от сугроба к сугробу. Черный кот вывернулся из-за ограды кладбища, махнул лапой, ловя невесть что — и сгинул в тенях. Кота спугнули люди. Двое тащили третьего, бранясь вполголоса.
— Долго еще?
— Рядом… считай, пришли…
— Плечо ломит! А на вид — перышко…
— Дохляки всегда тяжелые…
И впрямь, при ближайшем рассмотрении делалось ясно: третий — не жилец. Двое волокли его, как груду тряпья, закинув руки покойника себе на плечи. Из-под дерюги, в которую было замотано тело, высовывались ноги — босые, с изящными щиколотками. Мелкие ступни, синие от мороза — или от трупного окоченения — скользили по снегу, оставляя извилистый след. Поблескивали ногти, крашеные хной. Стража, окажись она ночью близ кладбища, наверняка заинтересовалась бы такой странной компанией. Но стражники храпели в караулке, а кто не спал, тот радовал брюхо горячим пивом.
— Вон, видишь? Дом Вазака…
— А башня? У колдунов — башни…
— Ну ты и пень! Весь Тер-Тесет знает: у Вазака нет башни…
— Я не здешний… осенью приехал…
— У Вазака башня наизнанку…
— Ври больше!
— Точно говорю! Подземная, аж до пекла…
Дом, на который указал знаток чародейской архитектуры, напоминал пряничный домик из сказки. Такому стоять бы в глухом лесу, подманивая заблудившихся ребятишек лакомствами: медовыми ставенками и дверными ручками из марципана. Даже зимней ночью дом радовал глаз. Красный кирпич с вставками из белого тесовика, двускатная крыша обложена глянцево-сиреневой черепицей; треугольник фронтона над стрельчатыми окнами. Пилястры, гротески, завитки… Впрочем, трупоносы оказались глухи к голосу красоты. А может, знали, чем заканчиваются чудеса пряничных домиков. Сбросив труп на крыльцо, они трижды стукнули в дверь молотком, висящим на медной цепочке.
Дверь открылась сразу.
— Молодая? — спросил толстый Вазак, стоя на пороге.
Он не спешил впускать поздних гостей.
— Семнадцать лет, — ответил местный носильщик. — Самый сок.
— Любовники?
— Трое. Первый взял ее силой.
— Это хорошо. Час смерти?
— Вечером. На закате.
— Кто ее убил?
— Третий любовник.
Приезжий носильщик подбоченился. Крутанул ус, намекая: о ком речь.
— Нож? Я велел, чтоб без крови…
— Удавка, — буркнул приезжий. — Обижаешь, некромант…
— Имя покойницы?
— На кой тебе имя? Куцый Хряп не велел насчет имени…
— И то верно, — согласился Вазак. — Зачем мне знать имя Терезы Вильфро? Для эпитафии? Так ей не лежать в честной могиле. Вносите, олухи. Да не забудьте ноги вытереть! Наследите мне…
В доме царила невозможная, противоестественная чистота. Один вид прихожей заставил бы самую аккуратную хозяйку Тер-Тесета повеситься от зависти. Гости долго топтались на веревочном коврике у двери, вскинув покойницу-Терезу повыше — чтоб ноги не касались пола. Затем, понимая, что коврик не спасет, разулись. Это оказалось делом сложным. Приезжему пришлось держать тело на руках, пока местный, сев на задницу, стаскивал сапоги. Позже трупоносы поменялись ролями. Кислый запах обмоток заставил Вазака сморщить нос. Вид ублюдков Куцего Хряпа оскорблял толстяка, но ему мало улыбалась перспектива тащить Терезу самому.
— Вниз, — велел он. — Вот дверь. За ней — лестница…
— В пекло не пойду, — заявил местный. — Так не подряжались.
— Все там будем, — философски заметил Вазак.
И успокоил:
— Неси, а то кровь выпью…
Они спустились неглубоко. По прикидкам местного, считавшего ступеньки вслух — этажа на два. Здесь располагалась зала, круглая как монета. Стены ее драпировались черно-багровыми портьерами с бахромой по нижнему краю. Бахрома неприятно шевелилась, словно от сквозняка. Мебели в зале не было. Дощатый, нарочито грубый пол в центре украшала трехлучевая звезда. В семи канделябрах горели свечи: дешевые, сальные. Как ни странно, свечи не коптили.
— Разденьте ее, — приказал Вазак.
— Уже, — обиделся местный. — Чтоб мы без тебя делали…
Под дерюгой женщина была голой. Приезжий ногой пнул твердую, как камень, Терезу Вильфро в живот, в грудь. «Хороша! — читалось на его лице, красивом, но испорченном страстями. — Уж я-то знаю…» Так купец расхваливает товар, надеясь на повышение цены. Дураку не повезло: сверкнув глазами, Вазак сдвинул брови на переносице. Стало ясно: еще один пинок, и кое-кто пойдет по лестнице все ниже и ниже, прямиком в ад.
— Уложите ее на звезду.
— Ага…
— Ноги раздвиньте. Руки сведите над головой…
— Закоченела вся…
— Ноги по лучам. Руки стрелой по третьему лучу…
— Мерзлая, говорю!
Вазак плюнул в ладонь — и стряхнул слюну на покойницу. На его пальце вспыхнул черно-багровый гранат, оправленный в золото. Цветом драгоценность была схожа с портьерами. Носильщики охнули: покойница сделалась мягкой, податливой. Заговори она сейчас со своим убийцей — у того разорвалось бы сердце. Но Тереза молчала, и ее легко удалось расположить на звезде нужным образом.
— Вон отсюда, — бросил Вазак. — Дорогу найдете сами.
— А деньги? — заикнулся приезжий.
— Возьмешь у Куцего. Я с ним рассчитался сполна.
— Дверь… запереть бы!..
— Просто захлопните. Убирайтесь!
Выждав время, достаточное, чтобы носильщики убрались из дома босыми, прихватив сапоги с собой, Вазак присел на корточки между женских ног. С минуту разглядывал лоно, опушенное рыжим волосом. Положил ладонь на курчавый лобок — и задергался, затрясся, как больной лихорадкой. Гранат в перстне пылал адским пламенем.
— О, Талел! Зову тебя…
Дрожь передалась покойнице. Пальцы Вазака сжимались, скребли когтями. Казалось, толстяк ласкает мертвую, желая добиться взаимности чувств. Звезда под Терезой засветилась тусклым, мерцающим огнем. Ритм мерцания совпадал с дрожью тела убитой и ознобом мага.
— О, Талел! Талел Черный…
Покойница открыла глаза: чистый белок без зрачка.
— …зову тебя…
— Хватит, — велела мертвая низким, мужским голосом.
— …Талел, мастер мой…
— Хватит, говорю. Я здесь. Убери руку, глупец!
Вазак отдернул руку, словно от костра. Покойница села, трогая себя: грудь, плечи, лицо. Мутная белизна взгляда стала радужной. Полные губы налились кровью: не рот, спелые вишни. Толстяк молчал, боясь помешать Талелу изучать душу той, в чье тело вселился жрец Сета. Этот способ связи Черный сам предложил ученику. Пока маги разговаривали, Талел наслаждался пикантными воспоминаниями жертв, переживая их во всей полноте.
— Вранье, — наконец сказал Талел. — Любовников — двое. Дрянь, неумехи. Силой ее не брали. Жаль… Душили скверно, она мало запомнила. Спроси меня: гневаюсь ли я?
— Гневаешься ли ты на меня, о Талел?
— Нет. Зачем ты звал меня, Вазак?
— Амброз Держидерево брал меня к башне Красотки…
Запинаясь, Вазак пересказал историю похода на могилу Инес ди Сальваре. Драка в «Лысом осле», найм старого проходимца… Понять, слушает ли его Талел, было невозможно. Покойница сидела без движения, опустив руки на бедра. Когда толстяк замолчал, радуга в глазах Терезы на миг погасла.
— Я понял, — без выражения сказал Талел. — Ты хочешь о чем-то спросить меня?
— Да, мастер! Амброз знал заранее, что я свяжусь с тобой…
— Амброз хитер. Будь с ним осторожен.
— Но почему? Почему Амброз хотел, чтобы я предал его?
— Амброз хитер, а ты глуп. Сам того не ведая, ты передал мне целое послание от Амброза Держидерево.
— Я глуп, мастер! Посвяти и меня в послание Амброза…
Свечи, моргнув, погасли. В зале воцарилась тьма. Ее озарял лишь гранат в перстне Вазака — и млечный огонь в глазницах покойницы.
— Амброз говорит: Красотка умерла чудовищем и была похоронена сразу после визита Симона Остихароса. Возможно, на ней ставили опыты. Возможно, ее убили. Виновны ли в этом Симон Пламенный и служка Циклоп? Я допускаю это, говорит Амброз.
— О, Талел!
— Амброз говорит: Симон Остихарос и служка Циклоп интересуются Янтарным гротом. Я тоже интересуюсь им, говорит Амброз. Но мой интерес — открытый. Они же действуют тайно от собратьев по Высокому Искусству. Хотят ли они возвыситься над остальными? Я допускаю это, говорит Амброз.
— О, Талел!
— Амброз говорит: Янтарный грот — пристанище магии, неведомой нам. Сивиллы не управляли ею. Но сивиллы пользовались возможностями грота. Они знали: как. И знали, что случится потом. Обычные женщины творили чудеса. Такое может повториться, и не раз. Сегодня — вещуньи, завтра — кухарки. Опасно ли это для нас, адептов Высокого Искусства? Я допускаю это, говорит Амброз.
— О-о, Талел…
— И наконец, говорит Амброз, я честен со всеми сторонами дела. Разрешив соглядатаю не прятаться от Симона, я показываю Пламенному свой интерес. Так же ясно, как показываю его Талелу Черному. Я подозреваю тебя, говорит Амброз Симону, в намерении узурпировать тайну Янтарного грота. Я подозреваю тебя в убийстве Красотки. Но я же и даю тебе возможность оправдаться. Захочешь ли ты оправдываться? Я допускаю это, говорит Амброз.
— О-о…
— А теперь уходи. Позже предашь тело костру…
Шаги. Тихий шорох: за Вазаком закрылась дверь.
Стон наслаждения.
Тишина.

2.

Янтарный грот сиял люстрой о тысяче свечей. Внутри люстры билась мошка по прозвищу Циклоп. Звон хрусталя нарастал в ушах, грозя глухотой. Вибрация пронизывала Циклопа насквозь. Казалось, звенит не грот, а он сам: кости и связки, хрящи и мышцы. Руки из последних сил сжимали голову, пытаясь унять болезненную дрожь. Циклоп зажмурился, спасая глаза от бешеного сияния, и увидел вплавленные — в янтарь? в мозг? — знаки.
Рисунки Ушедших.
Красотка собирала их. Щедро платила рисовальщикам за снятые копии. В башне Инес в изобилии водились свитки и фолианты, и даже гобелены с изображениями такого рода. Одноглазые холмы; символы, чей смысл утрачен; твари, похожие на плод гения безумного живописца. Красотка была уверена: эти рисунки — упрощенное письмо Ушедших, его безопасная разновидность, которая не сводит людей с ума.
А значит, письмена можно разгадать.
Увы, в разгадке она не преуспела. Циклоп же сомневался и в безопасности древних знаков. Они пылали перед его взором, смеясь над плотно зажмуренными глазами. «Я вижу их Оком Митры!» — понял Циклоп. Знаки были клавишами вселенской «гидры», водяного органа Мироздания. Только вместо воды в «гидру» залили жидкий янтарь. При нажатии знаки вспыхивали ярче солнца — и медленно, с неохотой тускнели. Тысяча голосов сплеталась в пространство без начала и конца, во время без конца и начала. Волны густого меда принимали в себя чужеродные струи кармина и смолы, охры и киновари. Море умоляло Циклопа об очищении. Он прозревал суть мольбы каким-то новым, загадочным чувством, о котором раньше и не подозревал.
«Почему я?!» — кричал Циклоп, захлебываясь в янтаре.
Ты, шептали волны.
«Я не знаю, как! Я…»
Знаешь, шептали волны. Ласкали кожу гладкостью и светом, пробирались в душу звуком и вибрацией; дурманили рассудок запахами горького миндаля и жженого сахара. Знаешь, можешь. Исправь. Настрой заново…
«Настроить?!»
Да…
Циклоп слышал диссонансы в музыке сфер. Они резали слух, оскорбляли обоняние, вызывали рвотные спазмы. Наждаком они обдирали кожу, комками грязи плавали в чистоте янтаря. Комки то и дело обретали форму человекоподобных тварей: клыки и рога, чешуя и перья, шипы и шерсть, жвалы и клюв, клешни и хвост скорпиона…
Защити. Помоги.
«Грот пытается создать Защитника! — задыхаясь, Циклоп нырнул в жидкий янтарь с головой. — Из тел погромщиков, из жаб и ящериц, впавших в зимнюю спячку, из нетопырей и змей, скорпионов и полипед… Иштар, спаси! Он переделает меня, превратит в чудовище…»
Чудовища были добры к тебе, возразил грот.
«Замолчи!»
Верни. Как было. Пусть будет.
Знаки надвинулись, обступили. Опутали ворсистыми нитями прошлого, памятью желтого камня, хранившей в себе бесконечную череду изменений и превращений. Наследие давно минувших эпох проросло в мерцающую радугу будущего, сплелось в единый кокон бытия. Сознание Циклопа мутилось, бессильно вынести груз, не предназначенный для человека.
«Хватит! Прекрати немедленно!»
Выполняю.
За миг до того, как упала тьма, Циклопу послышался вздох облегчения.

* * *

Пол грота качнулся палубой корабля, угодившего в шторм. Вульм едва устоял. Визгливым, дрожащим от испуга голосом закричал Натан. Пока Вульм дрался с жабой, мальчишка со страху забился в какую-то щель. Теперь по возгласу удалось определить, где он прячется. Медово-желтую гладь коверкала рябь, поверхность камня сделалась шершавой. Пещеру бил озноб. Дрожали, как в лихорадке, копья сталактитов, тряслись стены, пол ходил ходуном. Из недр горы катился глухой рокот. Янтарь мерцал гнилостным, болотным огнем. Знаки на стенах вспыхивали и гасли.
Вульм опомнился первым:
— Бежим отсюда! Сейчас все рухнет!
Циклоп не двинулся с места. Стоял, уставясь в одну точку — живой сталагмит. Лишь сеть вздувшихся жил на лбу, уходя к вискам, дико пульсировала в такт мерцанию стен. Вросшее в плоть Око Митры претерпевало странные метаморфозы. Уголь-антрацит стал радужным опалом. И череда изменений: вспышка изумруда, кровавый отблеск граната, пейзажная яшма, пористый известняк, друза аметиста, черно-желтые полосы «тигровика»…
— Циклоп!
За спиной Вульма что-то упало с громким стуком. Вульм обернулся. Симон Остихарос боком, по-крабьи распластался на полу. Правая рука мага глубоко впечаталась в пол. Встать старец даже не пытался.
— Симон! Надо уходить.
— Уходите. Я остаюсь.
— Даргат тебя раздери! Вставай!
— И рад бы…
Симон хотел развести руками, но взмахнул только левой. Правая осталась лежать без движения, словно брус гранита. Пальцы скрючило в страшноватое подобье кукиша. Линии жизни на ладони походили на глубокие трещины.
— Эй, Натан! — приказал Вульм. — Тащи Циклопа наружу! Живо!
А сам, хромая, направился к Симону:
— Обопрись на меня.
Мальчишка выбрался из убежища. Ковыляя, приблизился к Циклопу — так, будто шел на эшафот, под топор палача. Голову изменник втянул в плечи, ожидая, что его вот-вот пришибет рухнувшим сталактитом. Робко потянул Циклопа за рукав:
— Господин Циклоп! Ну, пожалуйста…
Циклоп глядел в неведомые дали, мало заботясь о собственной шкуре. Око Митры из дымчатого халцедона превратилось в бурый железняк.
— Прошу вас…
Юный изменник крепче ухватил Циклопа, потащил за собой к выходу. Подчиняясь грубой силе, тот сделал один безвольный шаг, другой. Споткнулся, чудом не упав. Мальчишка плакал и тащил. Выведет, уверился Вульм. Наклонившись, он взялся за руку Симона, твердую и шершавую — и услышал, как хрустит его спина. Предостерегая, заныли мышцы и связки. Еще одно усилие, и он ляжет рядом с Остихаросом. Проклятье! Такие руки на телегах возить…
— Уходи, — повторил маг.
— Хватит! — вдруг заорал Циклоп. — Прекрати немедленно!
Вопль раскатился под сводами, и грот замер.
Исчезла качка пола. Угомонилась дрожь стен. Смолк зловещий рокот в глубинах горы. Янтарь перестал мерцать. Он горел холодно, ровно, не оставляя места для теней. Так плыла бы луна в черном небе ада. Окунувшись в жутковатый, равнодушный к живому свет, люди сделались похожи на призраков. Время шло, и пол опять пришел в движение. Мириады змей-невидимок ползли, текли, струились. Янтарь уходил из-под ног. Вульм схватился за стену, до крови ободрал ладонь о черный базальт, вдруг обнажившийся там, где раньше была темно-желтая корка, и все-таки упал. Симону падать было некуда — маг и так валялся кулем тряпья. Устоял только Циклоп: каким чудом — бог весть. Лежа на спине, Вульм видел, как взбесившийся янтарь стягивается в одно место. Над головой Циклопа из потолка с противоестественной быстротой вырастал исполин-сталактит. Он грозил рухнуть, погрести под собой сына Черной Вдовы — а заодно и мальчишку-изменника, в ужасе скорчившегося рядом. Сталактит переливался всеми оттенками свежего меда — липа, акация, донник, гречиха. Тьма обкусывала грот по краям; еще чуть-чуть, и мрак сожрет пространство без остатка. В зыбком свечении сталактита Вульм заприметил свой погасший факел — и пополз к нему, боясь встать во весь рост. Бежать он не пытался, положившись на судьбу.
«Дряхлею, — пальцы нащупали древко. В груди клокотал хохот, плохо совместимый со здравым смыслом. — В былые годы… О, меня бы тут уже и след простыл!»
Остатки янтаря втянулись в сталактит, похожий на фаллос великана. Свет превратился в кровь, запекся, делаясь черно-багровым. В недрах сталактита родилась золотистая искра. Пробила путь наружу, скользнула вниз, превращаясь в сверкающую каплю…
Свет погас.
Сдавленный всхлип — это мальчишка. Хриплое дыхание — это маг. Где-то мерно капает вода. Вульм подождал еще с минуту. Чиркнул кресалом: раз, другой. Трут, умница, загорелся без проволочек. От него удалось поджечь факел. Встав на ноги, Вульм осмотрелся. Все замерли там, где были. Циклоп очухался: моргал, крутил затекшей шеей. Сталактит над его головой почернел, усох, сделавшись втрое меньше. Грот был мертв: ни отблеска, ни отражения. Янтарь исчез до последней крупинки. Вульм сощурился и понял, что ошибся. Поодаль сверкнул комочек живого, теплого огня. В углублении, похожем на гнездо, лежало янтарное яйцо — размером чуть больше перепелиного. Возле гнезда, стуча зубами от страха, сидел мальчишка-изменник. Плохо понимая, что делает, он протянул к яйцу оцарапанную руку. Из ссадин на ладони сочилась кровь…
— Не сметь!
Все произошло в миг единый. Страшный рык Циклопа, рука Натана над яйцом; желтые нити, прорастающие навстречу… Обломок базальта ударил мальчишку по запястью. Натан с воплем отдернул руку. Дрожа от разочарования, нити втянулись в яйцо. Свечение мигнуло и погасло.
— За что?! — в голосе Натана плескалась обида.
Циклоп долго не отвечал.
— Хватит нам одного Циклопа, — наконец сказал он.
Все ждали продолжения, но Циклоп умолк. Подошел к яйцу, ухватил двумя пальцами; поднес к лицу, разглядывая. Вульм с факелом придвинулся ближе. Но не слишком, чтобы Циклоп опять не стал швыряться камнями.
— Ты тоже не трогай, — предупредил Циклоп. В центре его лба сиял голубой топаз. — Позже вставим в оправу. Золото, наверное. А может, серебро. Как думаешь?
— Зачем? — глупо спросил Вульм.
— Металл предохраняет от врастания. Так полагала Красотка, а я ей верю…
Циклоп порылся в сумке, извлек запасную повязку из кожи, тщательно, в три слоя, обмотал янтарное яйцо — и спрятал за пазуху.

3.

— Что ж ты…
В голосе Циклопа сквозила укоризна. Так сердобольный отец мог бы говорить с сыном, скрывшим от семьи рану на руке. В итоге рана загноилась, промыванием и перевязкой теперь не обойдешься. Надо спешить к лекарю, и то неизвестно, поможет ли.
— Что ж ты сразу не сказал?
Симон Остихарос, маг из Равии, был старше Циклопа. Трудно сказать, насколько. Вернее, во сколько раз. Оправдываться или браниться он счел ниже своего достоинства. Угрюмо промолчал, и все. Циклоп в задумчивости поскреб лоб над Оком Митры. Достал из сумки еще одну кожаную повязку, повертел в пальцах, но обматывать голову раздумал.
— Здесь я не смогу. Камень скверный. Нам бы в башню…
Маг смотрел в стену. Казалось, он намерен прожечь ее взглядом, открыв короткую дорогу из грота в башню Красотки. Тот, кто близко знал Остихароса Пламенного в молодости, ни на миг не усомнился бы: он на это способен. Даже с окаменевшей рукой. Но сверстники Симона в большинстве покинули мир живых, и забрали уверенность с собой.
— Тяжелая, — вздохнул Вульм. — Не поднять.
— Ты пробовал?
— Чуть спину не порвал…
— Может, вдвоем?
— И упряжку волов в придачу…
Натан слушал их, виновато переминаясь с ноги на ногу. Краснел, шмыгал носом, утирал пот со лба. Все мерещилось: страх, ужас, и он — трусливый комочек в углу. Такой не побежит за своим сыном в горящий госпиталь. Не встанет один против толпы. Такому тюки ворочать, и то за счастье…
— Взгромоздим на пони…
— Сломаешь бедняге спину.
— Ладно тебе…
— Ручища весом с Тугодума будет. Переть дуру по снежной целине…
Натан шагнул вперед. Присел рядом с Симоном на корточки, примерился. Вспомнил, что надо бы спросить разрешения, но вместо этого ухватил магову каменюку  за плечо и локоть. Нет, так не выйдет. Отец говорил: «Ничего не брать пальцами — и ничего не поднимать руками…» Парень встал на колени. И начал медленно, с натугой поднимать груз. Оторвал от пола, перехватил. Уложил на ладони, как младенца горного тролля — «Ничего не брать пальцами!» — уперся локтями в пол. Отдохнул чуть-чуть, не торопясь, разогнул спину. Высвободил левое колено, крепко вдавил в базальт подошву башмака. Все боялся: пол не выдержит, подастся, как теплый воск.
Янтарь бы, может, и не выдержал.
Базальт держал.
Лицо парня изменилось. Сделалось жестким, сосредоточенным. Слегка вывернулись губы и ноздри, словно их выдавило наружу непомерное внутреннее напряжение. Под шапкой зашевелились волосы. Лоб блестел крупными каплями пота. Натан встал рывком, толкнув ношу животом и грудью — «Ничего не поднимать руками!» — и выпрямив правую ногу. Вместе с ним поднялся старый маг, придерживаясь здоровой рукой за стену. Изменник чуть согнул колени, ловя баланс, по-взрослому крякнул от натуги, и тут опомнились Циклоп с Вульмом. Подскочили, взялись помогать. Один подставил плечо, другой ухватился ближе к подмышке Симона. Пользуясь мигом передышки, Натан от груди толкнул груз вверх. Тулуп парня треснул по шву, не в силах сдержать напор мышц. Изменник набычился, ловко пригнув голову — и ноша легла ему на плечи, заметно придавив к полу.
— Идем, — сказал Натан.
И сделал шаг к выходу.
Старый маг отлепился от стены, пошел рядом. Можно было подумать, что парень тащит поклажу, не имеющую отношения к Симону Остихаросу. Просто по досадному стечению обстоятельств маг привязан к обузе, которую Натан взвалил на плечи, и не может с ней расстаться. Хочешь, не хочешь, а надо идти бок о бок.
— Ну, ты даешь! — присвистнул Вульм. Он думал, что давно разучился удивляться. — Говоришь, грузчиком хотел стать?
— Ага! — счастливо выдохнул Натан.
Его шаги эхом отдавались под сводами пещеры. Тяжесть, лежащая на плечах, вбивала ноги парня в пол, как сваи. Будь под ногами песок — словно в сказке, по колено ушел бы в землю.
— Повезло тебе, Симон, — Вульм обогнал мага, освещая факелом дорогу. — Что б мы делали, если б он лютнистом решил стать? Или скороходом?
Маг с раздражением зыркнул на Вульма, но промолчал. Циклоп тоже молчал, пристально разглядывая парня: сбоку, со спины, заходя вперед. От такого внимания Натан ежился и ускорял шаг.
Снаружи донеслось ржание Тугодума.
— Может, все-таки на пони уложим? — вслух подумал Циклоп.
— Я ж говорил, — начал было Вульм. — Тяжело очень…
Но изменник перебил его:
— Я донесу! Я, сколько надо…
— Молчи, — велел Циклоп. — Силы береги.
При виде Симона пони шарахнулся прочь. Порвись веревка — удрал бы через мост, только б его и видели! Вульм насилу успокоил перепуганное животное. Буран кончился, морозный воздух был прозрачен до звона. Мир сделался виден на многие лиги окрест. Землю, сколько хватало глаз, укрыл белый саван, вылизанный тысячей языков ветра. Лишь чернели обрывы крутых утесов. Близился вечер. Снег исчертили лиловые тени. Небо, едва успев просветлеть, наливалось сумраком. Факел Вульм погасил и сунул за пояс. Пока они доберутся до башни — стемнеет. Прихрамывая, он вел пони в поводу. Тугодум нервничал: фыркал, косился на изменника с магом, бредущих сзади, норовил ускорить шаг.
Циклоп замыкал шествие. Посох Остихароса он нес на плече, не решаясь на него опираться.
За мостом Вульм без колебаний взобрался на спину Тугодуму, справедливо решив, что к каменной руке пони не приспособишь, а Циклоп обойдется: молодой, ноги здоровые. Колено давало о себе знать. Хорошо еще, что тварь рывком языка вправила на место какую-то мелкую косточку. Как говорится, клин клином. Через каждые триста-четыреста шагов Вульм придерживал Тугодума, поджидая спутников. Те шли медленно, да и Натану время от времени требовалась передышка. Вульм спешивался, по-волчьи нюхал воздух, вглядывался в сумерки. Ему мерещилось чье-то незримое присутствие. Но кто бы ни был тайный соглядатай, подступающая ночь была на его стороне.
— Надо идти, — говорил Натан, догнав Вульма.
И Вульм кивал: надо, так надо.

* * *

Снег. Боль.
Надо идти.
Куда? Зачем?!
…надо.
Эльза заворочалась. Медленно, как во сне, поднялась рука. Пальцы тронули щеку; отдернулись. Женщина застонала. Лицо обожгло огнем. Присыпанная снегом, окоченевшая от мороза кожа просыпалась, возвращая чувствительность. Левая щека и скула были содраны до живого мяса. К счастью, на холоде кровь быстро превратилась в ледяную корку. Телу Эльзы, можно сказать, повезло. Груда теплых одежек, надетых одна поверх другой, спасла сивиллу. Да и упала она не в ущелье, после чего не выжил бы никто, а к подножию утеса, в рыхлый сугроб, с высоты в десять локтей. Рассудку повезло меньше. Удар и последовавший за ним обморок вышибли из сивиллы последние капли соображения. Она не помнила своего имени. Не знала, где находится, и что здесь делает. В беспамятстве крылась сомнительная милость богов. Погром, гибель сестер и разорение обители…
Ужас последних дней сгинул в туманной мгле.
Зверь, которого раньше звали Эльзой, встал на четвереньки. Ткнулся лбом в шапку, валявшуюся рядом. С упрямством, достойным осла, тыкался до тех пор, пока шапка не нахлобучилась по самые брови. Зверь сел на пятки, сгорбился. Взгляд без цели шарил перед собой. Жалкие остатки памяти требовали янтаря. Так пустой желудок требует насыщения. Нет, янтаря не было. Логово, где раньше царил всемогущий мед, превратилось в черную дыру. Желток, дарующий новую жизнь, вытек из скорлупы.
Задрав голову к небу, зверь завыл.
Эхо откликнулось волчьей стаей.
Наверху ждало логово. Это сохранилось в мозгу: логово, тепло, безопасность. Добрый дракон, под которым так славно присесть на корточки. Кубло, где сладко спится. Снежные мухи в вышине. Даже в безрассудном состоянии Эльза сумела бы вскарабкаться в спасительную пещеру — или упасть во второй раз, сломав шею. Но янтарь… Оборвав вой, она принюхалась. В морозном воздухе пела тонкая янтарная нотка. Текла прочь, грозя оборваться в любой миг. Вскочив на ноги, Эльза закричала от боли в измученном теле. В поясницу воткнули раскаленный штырь. Левую сторону лица жгли факелом. Ложись, приказывала боль. Ляг и сдохни. Иди, велел янтарь. Иди и отыщи меня.
Он победил.
Спотыкаясь, тряся головой, Эльза двинулась по следу. Прочь от скал, и дальше — мимо пепелища, вид которого не пробудил в женщине и толики чувств, к Тер-Тесету, чьи стены маячили в отдалении. Янтарь вел ее, обещая удачную охоту. И впрямь, сбылось. К городским воротам она выбрела, когда ветер сыпанул на очистившееся небо целые пригоршни звезд. Мощные, окованные металлом створки уже заперли на засов, но калитка в стене чудом осталась открытой. У лестницы, ведущей на дозорную галерею, двое усачей-караульщиков, хохоча, лапали пьяную шлюху. Под облезлой шубой, скроенной тыщу лет назад, девка была голой. От всей троицы валил пар, густо пахнущий вином; от шлюхи — пуще всего. Занятые делом, стражи и не подумали задержать полоумную нищенку. Шлюха, правда, завопила: «Эй! Подруга…», но смачный поцелуй залепил ей рот.
Мелким, утиным шажком, оскальзываясь на ледяных «катанках», Эльза продолжила путь. Подмерзшая распутица, дубовый настил; булыжник мостовой. Бродячие собаки шли за ней по пятам. Не трогали, просто брели, поджав хвосты. Красильный квартал, где даже зимой царила оглушительная вонь. Трущобы, где жизнь стоила грош. Узкие, как ножны, переулки. Дома с балкончиками, со стрельчатыми окнами в ряд. Нанизанная на янтарную нить, бусинка катилась вперед. Никто не польстился на ее тулуп, и на ее тело, спрятанное под ворохом одежд. Лишь заезжий конокрад вышел из харчевни, желая помочиться, крикнул: «Эй! По-быстрячку, да? У костра?» — и фыркнул, увидев ободранную щеку женщины.
Уродка, подумал конокрад. Больная.
Ну ее к бесу.

4.

С утра оконный проем подернулся тончайшими кружевами инея. Лучи солнца, проникая в кабинет сквозь эти витражи природы, сияли зеленью и пурпуром, золотом и лазурью. На гобеленах, украшавших стены, играл карамельный глянец, превращая восход в праздник. Ни рам, ни стекол в окнах не было. На чем держалась изморозь, оставалось загадкой. На заклятии Газаль-руза? А может, иней — всего лишь иллюзия? Побочный эффект заклятия, видимый лишь при особом освещении?
Старцу, лежавшему на полу, сейчас было не до красоты мира, и уж тем более не до секретов Газаль-руза. Старец был занят сверх меры. Он застыл без движения, на боку, плотно смежив веки, но никто не заподозрил бы в нем спящего. Настолько сосредоточенным было его лицо, такое напряжение всех сил, душевных и физических, читалось на нем, что делалось ясно: человек этот стоит у последнего предела. Лишь стальная воля не дает магу рухнуть в бездну, откуда нет возврата.
Симон Остихарос плавил в себе камень. Не давал сгуститься и затвердеть, воздвигал на пути огненные барьеры. Превращал камень в лаву, подобную той, что клокочет в жерле вулкана, грозя извергнуться наружу — и сжечь округу дотла. Симон сам себе представлялся живым вулканом; пока еще живым, потому что битву с камнем он проигрывал. Кисель магмы, несмотря на сопротивление мага, схватывался и застывал. Окаменение добралось до плеча, грозя в любую минуту перекинуться на грудь. В жилах старца оставалась еще толика огня, но раскалять сердечную «печь» еще сильнее Симон опасался. Так и впрямь можно превратиться в вулкан, испепелив собственное тело — а заодно и все вокруг. В кабинете витал запах паленой шерсти: на миг Остихарос забылся, и язык огня вырвался из оков. Шерстяное одеяло сразу занялось. Хорошо, рядом случился Вульм, а на столе нашелся кувшин с водой.
Иначе гореть бы башне синим пламенем…
Волны болезненного жара прокатывались от пяток до макушки. Бились в берега плоти — и отступали, встречаясь с новыми волнами, вскипая и закручиваясь пылающими водоворотами. Симона сотрясала не дрожь — тяжкая зыбь. В сравнении с ней самый жестокий приступ лихорадки показался бы легким недомоганием. Отчаянно ныли кости. Еще чуть-чуть, и они превратятся в мелкое крошево. Хуже всего было то, что эхо зыби плескалось в сознании Симона Остихароса. К мукам телесным старый маг давно притерпелся. Куда труднее было укрощать бурю чуждых эмоций, нечеловеческих страстей, что старалась захлестнуть разум. Лед ненависти, орлиный клекот ярости, яд вожделения — в адском наслаждении, в зловещем восторге гибели хотелось раствориться без остатка. Демоническая сущность Шебуба восставала из глубин Предвечного Мрака, желая завладеть врагом, который однажды сумел вышвырнуть демона прочь из тварного мира.
На лоб легла жесткая ладонь.
— Держись, Симон. Умоляю, держись…
Чтобы поднять веки, потребовалось титаническое усилие. Над Симоном склонился Циклоп, с тревогой вглядываясь в лицо мага. Повязка больше не скрывала Око Митры, оплетенное жилами. Метаморфозы остались в прошлом. Сейчас во лбу Циклопа опять сиял рубин величиной с орех — как два десятка лет назад сиял он в подземельях Шаннурана. Багровый отблеск рубина тонул во взгляде старого мага. В глазах Симона плескалась не яростно-голубая бирюза небес — темная, почти фиолетовая синева ляпис-лазури, испещренная прожилками трещин. Сына Черной Вдовы пробрал озноб, но он не подал виду.
Запекшиеся губы мага дрогнули:
— Поторопись. Я едва пережил эту ночь.
— Да, Симон. Сейчас принесут все, что нужно…
«Эта ночь, — подумал Циклоп. — Бедняга утратил счет часам…» Он не стал говорить старцу, сколько времени прошло на самом деле. Просто вспомнил, как они в темноте ввалились в башню, мальчишка сгрузил Симона на одеяло, брошенное в спешке на пол кабинета, и без сил рухнул в углу… С того момента минули ночь, день и еще одна ночь. Все это время Циклоп безбожно проспал. Пил сон, как пьет воду умирающий от жажды; заново собирался с силами после Янтарного грота. Знал: силы ему понадобятся.
Все, какие есть.
— Вульм! Натан! Идите сюда…
Симон молча наблюдал, как вокруг него кипит работа. Он видел это не в первый раз — и всякий раз удивлялся. Хотя, казалось бы, за свой долгий век должен был обрести бесстрастие. С точки зрения мага, действия Циклопа являли собой идеал бессмыслицы. Разве что раньше Циклопу приходилось все делать самому, а теперь у него появились помощники, которыми сын Черной Вдовы командовал без церемоний. Под его руководством Вульм и Натан муравьями сновали по башне, волоча в кабинет барахло со всех этажей. Сам Циклоп тоже без дела не сидел: расставлял принесенное в одному ему ведомом порядке. Статуэтку Иштар Крылатой, высеченную из снежно-белого йоханамейтского мрамора — на каминную полку. По центру? Циклоп отстранился, склонил голову набок, оценивая, и сдвинул Иштар на два пальца левее. Рядом на полке воздвиглись: всадник, припавший к шее коня (норхольмский обсидиан), миниатюрный обелиск (темно-зеленый, с золотыми искорками, авантюрин), кристалл горного хрусталя на серебряной подставке…
Если бы только полка!
Кабинет заполонили: бюст неизвестного героя (мрамор, полировка), две вазы (нефрит), друза кристаллов кварца, бесформенный обломок (кроваво-ржавый гематит), жадеитовая ступка без пестика, гладкий шар величиной с голову младенца, вырезанный из цельного куска малахита… Не удовлетворившись этим набором безумца, Циклоп ухватил Натана за шкирку и потащил на улицу. Вскоре парень, кряхтя от натуги и топая так, что пол с жалобным скрипом прогибался, ввалился в кабинет с гранитной глыбой на плече. Циклоп веником обмахнул с глыбы снег — и велел пристроить каменюку в ногах больного. Долго ворчал, требуя от изменника передвинуть гранит левее, правее; наконец остался доволен — и велел Вульму протереть глыбу мокрой тряпкой. А сам занялся развешиванием на стенах ожерелий, кулонов, браслетов…
— Чуть не забыл!
Сгинув минут на пять, Циклоп вернулся с дюжиной музыкальных кристаллов, жезлом-управителем и перстнем старинной работы. Вязь рун по черненому серебру, розетка о шести лепестках-ячейках. В каждой — по розовой жемчужине, и в центре — голубой опал. Перстень единственный обладал магической силой. Симон сразу ощутил, что музыка и жезл — пустячное баловство, а от перстня исходят нешуточные эманации.
— Жалко, — вздохнул Циклоп, словно извиняясь. Перстень он пристроил на кипарисовую подставку в головах старца. — Другого опала не нашлось. Осмунд меня сожрет. Это его перстень… Ты как? Еще капельку, а?
— Хорошо, что правая, — просипел Симон.
— Хорошо, — кивнул Циклоп.
— Цепи не забудь.
— Жди. Я скоро…
Вульм в дверях посторонился, и спросил уже на лестнице:
— Чем правая рука лучше левой?
— Была б левая, — разъяснил Циклоп, — камень быстрее добрался бы до сердца.
— Тогда — смерть?
— Хуже.
Вульм замолчал так, что это само по себе было вопросом.
— Пошли, — кивнул Циклоп. — На кухне поговорим. А ты, — махнул он юному изменнику, увязавшемуся следом, — жди в кабинете. Если что, зови.
Парень засопел от разочарования, но ослушаться не посмел.

* * *

Вода в котелке булькала от ярости. Норовила выплеснуться, обварить руки. Ловко увернувшись от брызг, Циклоп бросил в кипяток горсть темно-бурых горошин. Обождал, пока горошины треснут, раскроются сердечками, и установил посудину на кованый треножник — остывать. Вульм потянул носом:
— Каффа?
— Будешь?
Вульм скривился:
— Гадость. Хуже смерти. Что еще, по-твоему, хуже смерти?
Складывалось впечатление, что ответ хорошо известен Вульму из Сегентарры, причем по собственному опыту.
— Утрата себя, — равнодушно ответил Циклоп.
— А это разве не смерть?
— Нет.
— Вы, маги, любите морочить голову…
— Я не маг. Не веришь? Твое дело. Как-нибудь на досуге расспроси Симона, и он объяснит тебе, почему я не маг. Молчи! Скажи только: «Спрошу, если выживет!», и я убью тебя этим котелком. Несмотря на все твои кинжалы…
Взяв котелок за дужку, Циклоп выразительно посмотрел на собеседника. Вульм ждал, что сейчас ему подарят новую, чугунную шапку, но Циклоп драться не стал. Понюхал каффу, хмыкнул и разлил густую жижу в оловянные кружки. Пригубил первым, обжегся, с шипением выдохнул сквозь зубы:
— Ш-шебуб… Камень в Симоне — это Шебуб. Демон.
— Допустим, — Вульм взял вторую кружку.
— Не удивлюсь, если где-то, — палец Циклопа указал на каффу, оставшуюся в котелке, словно напиток воплощал глубины преисподней, — бродит несчастный, умирающий Шебуб, часть которого — Симон Пламенный. Или не бродит, если ему не встретился второй, адский Циклоп. Шутка ли, двадцать лет! Может, сдох Шебуб, и жив лишь той частью, что в Симоне…
Он замолчал. Занялся каффой: нюхал, прихлебывал, вздыхал. Жилы на лбу вспухли, потемнели. У висков они сделались и вовсе черными. Казалось, горячая каффа течет по ним прямо в мозг. Глядя на Циклопа, Вульм с трудом гнал прочь видение, достойное умалишенного. Ад, мрак кромешный, и во тьме стонет исчадье Сатт-Шеола, кошмар по имени Шебуб, бессилен справиться с огнем, которым сделалась одна из четырех его лап. Стонет, корчится, проклинает миг, когда битва связала его общей пуповиной с Симоном Пламенным…
— Ты любишь музыку? — внезапно спросил Циклоп.
— Нет.
— Инес любила. У нас месяцами жили какие-то музыканты. Я различал их не по именам, а по инструментам. Арфа, гобой, виола. Демоны, говорил я. Они превратили башню в филиал геенны. Если есть ад, то он таков: ни минуты тишины. Инес смеялась. Демоны, соглашалась она. И прибавляла: демоны — музыка Ушедших.
Вульм промолчал. Взгляд его был красноречивее любых слов. «Здесь кое-кто свихнулся, — криком кричал этот взгляд. — И это не я.»
— Понимаю, звучит дико, — Циклоп рассмеялся. Лицо его пошло пятнами, словно Творец решил покончить с миром, а начать решил с окрестностей Шаннурана. — Инес много лет изучала наследие Ушедших. Куда дольше, чем я ее знал. «Что есть музыка? — спрашивала она меня. — Звук, организованный во времени. Разной высоты, в разных сочетаниях. Гармония, ритм, мелодия. А мы плачем и пляшем. Радуемся и грустим. Нас охватывает неистовство, нам хочется спать… Ты в силах представить музыку без звука?» Нет, отвечал я. Она смеялась…
Он долил в кружку из котелка.
— По мнению Инес, музыка Ушедших не нуждалась в звуках. Она состояла из чистых страстей. Чувств и порывов, организованных не только во времени, но и в пространстве. Слушатель оформлял такую музыку сам, в меру своих талантов. В Предвечном Мраке, в скриптории Ушедших, демоны — комбинации чистых чувств. Человеку плохо известен накал беспримесных страстей. Вызвав их, мы дарим им форму — на свое усмотрение. Видел, как оргиасты буйствуют на своих плясках? Воплоти такой танец — получишь демона.
Вульм вспомнил свои встречи с отродьями Бела. О, страстей было — хоть отбавляй! Правда, это были его собственные страсти. Демоны же большей частью норовили разорвать Вульма на куски. Зазевайся — и тебя заново организуют хоть во времени, хоть в пространстве.
— Бред, — озвучил он свои выводы. — Шебуба видел? Хороша музыка…
— Хороша, — согласился Циклоп. — Мощь, экспрессия. Звучи Шебуб попроще, Симон давно бы включил его тему в свое звучание. Ан нет, упирается. Даже, Бел его дери, норовит перенастроить мага под себя. Изменить гармонию, овладеть ритмом…
— Ха! — отмахнулся Вульм. — Демоны — это чудовища.
Циклоп пожал плечами:
— Вряд ли. Чудовища всегда были добры ко мне.

5.

Кот, собака и крыса.
Голубь и ворон.
Эльза.
Как выжить в зимнем городе зверю, который человек? Глубокой ночью янтарь вывел ее на окраину. За спиной женщины молчали хибары, где светились редкие, мигающие огни. Над головой тоже было полно светляков. Распогодилось, звезды лежали горсткой бриллиантовой пыли в черной ладони неба. У ног Эльзы начиналась грунтовая дорога, скрытая под наледью. Одна лига пути, говорил янтарь. Даже меньше. Одна лига, и ты увидишь башню. Маленькую, в четыре этажа. Я там, я жду тебя. Нет, без слов ответила Эльза — кот и крыса. Я не дойду. Замерзну, заблужусь, сгину в сугробах. Я хитрая, я приду завтра.
Когда рассветет.
Янтарь кричал. Требовал. Умолял. Дергал нить так, что бусинка еле удерживалась на месте. Эльзу била мелкая дрожь. Несмотря на холод, лоб усеяли капли пота. Пальцы тряслись, будто ветки в бурю. Ноги приплясывали на месте. Все лицо начинало гримасничать, отчего боль грызла подсохшие ссадины — и вдруг становилось глиняной маской. Лишь, ухмыляясь, дергался уголок рта. Это напоминало припадок ясновиденья. Эльза — ворон и собака — видела, как идет по заснеженной дороге. Слышала, как хрипит от усталости. Пальцы мороза шарили под одеждой. Тупой удар — это она упала на колени. Еще один — на бок. Иней сединой лег на прядь волос, освободившуюся из-под шапки. Ребенок в утробе. Птенец в яйце.
Тепло. Тихо.
Навсегда.
Помраченный рассудок был не в силах истолковать эти простые знамения. Их толковала животная сущность сивиллы. Природа зверя знала: от навсегда  следует бежать прочь. Вторая, бесплотная Эльза — шанс и возможность — вернулась назад, втянулась в ту Эльзу, которая голубь и ворон. Отвернувшись от янтаря, женщина заковыляла обратно. Хотелось спать. Хотелось есть. Хотелось, чтобы светло и янтарь. Между хибарами, молчащими в ночи. Мимо колодцев с обледенелыми краями. Пища. Логово. Янтарь. Тень в переулках. Шарканье на перекрестках. Вздох на краю площади. Логово. Пища.
Бессилие.
Она упала в замызганном тупичке. Зима, и та отступила подальше, бессильна перед вонью помоев. В миг падения вторая Эльза — возможность и шанс — шагнула вперед, за грань происходящего здесь и сейчас. Осмотрелась, разрешила: падай. Безопасно. Женщина свернулась калачиком, и ей стало тепло. Свора псов, которая до сих пор тащилась за ней, окружила Эльзу. Сомкнулось кольцо жилистых, лохматых тел. Жаркое дыхание паром вырывалось из дюжины глоток. Ворча, взвизгивая, собаки легли рядом. От них разило псиной. Уже проваливаясь в сон, сивилла подгребла к себе огромного, темно-рыжего кобеля. Обняла, как любовника на ложе. Нос зверя ткнулся ей в ухо. Влажный язык лизнул клочья кожи на скуле.
Эльза благодарно фыркнула в ответ.
Утром собаки ушли. Какое-то время Эльза шла следом, повинуясь инстинкту более древнему, чем зов янтаря, но вскоре отстала. Янтарная нить сделалась тоньше, зов был едва слышен. Рыская в поисках места, где медовый звон звучал бы яснее, сивилла выбрела к жаровням колбасника. Запах чуть не свел ее с ума. Утрата разума во много раз усилила обоняние несчастной. Шкворчание говяжьей кишки в лужице растопленного сала. Аромат горячего ливера. Мисочка с толченым чесноком. Женщина была готова с рычанием кинуться на колбасника. Опрокинуть навзничь, вцепиться в добычу — кольцо колбасы? глотку торговца?! — и броситься наутек… Озноб встряхнул Эльзу. Скомкал лицо, как тряпку, дикой игрой мышц. Сивилла сделалась похожа на дряхлую старуху: подбородок дрожит, слюна течет изо рта. Вторая и третья Эльзы — случай и выбор — отделились от первой, которая крыса и кот. Вторая, себя не помня, кинулась на торговца — и была сбита наземь сильным ударом кулака. Злой с похмелья, держа в памяти обиду на жену, отказавшую ночью пьянице-мужу, колбасник топтал грязную побирушку ногами. Под его пинками вторая Эльза таяла, исчезала, завершалась. Третья поступила иначе, осторожней. Ковыляя мимо жаровен, она улучила момент, когда мужчина полез в сумку, достал оплетенную бутыль и, охая, стал хлебать мутный капустный рассол. Рука этой, хитрой Эльзы метнулась к корзинке, где ждал поцелуев огня запас мерзлых колбасок. Пальцы сомкнулись на верхней, кровяной толстушке. И вновь пальцы сомкнулись — хватка торговца на запястье воришки. На сей раз мужчина поступил добрее. Он всего лишь плеснул третьей Эльзе рассолом в лицо. Кислая, резко пахнущая жидкость попала в глаза, стекла по раненой щеке. Третья Эльза закричала, исчезая во мгле несбывшегося…
Втянув их в себя, как кошка втягивает когти, Эльза побрела восвояси.
— Эй! — окликнул ее колбасник. — Эй, грязнуля!
Женщина остановилась. Она не понимала значения слов. Но тон мужчины, жест, каким он подзывал ее… Хотелось кинуться к жаровням, не чуя ног под собой. Извиваться всем телом, демонстрируя верность и послушание. Даже зов янтаря отступил перед голодом. Но память о жестких подошвах, топчущих беззащитное тело, о рассоле, обжигающем глаза — вторая и третья Эльзы удерживали первую от опрометчивых поступков.
— Глухая, что ли?
Шажок. Еще один. Постоять на месте. Вслушаться, принюхаться. Склонить голову набок. Озноб сгинул, трясучка угомонилась. Эльза, которая крыса, осталась одна. Это хорошо, подсказало тело. Больше достанется. Когда она была в трех шагах от жаровен, торговец кинул ей краюху хлеба. Поймать хлеб не удалось. Эльза села, где стояла, прямо в снег, нашарила подачку и вцепилась зубами в поджаристый, треснувший бочок.
— Погоди ты…
Он взял из корзинки кусок зельца.
— Вот…
Зельц она поймала.
— Моя-то, — вслух рассуждал колбасник, глядя, как нищенка давится едой. — Сука редкая! Нет, зельц ей удается, этого не отнять. Из свиной головы чудо сотворяет. Разберет, выварит с луком… Вот и меня, да. Разбирает и вываривает. И с хреном… Если б с хреном! Ты, говорит, замку в скважину вставляй. Ты, мол, к бычьей туше приставай. Винищем, значит, от тебя несет… Королевна, мать ее! Ты, грязнуля, небось, живо бы дырку подставила… За такой-то зельц! Тебе хоть винищем, хоть нужником… Вот скажи мне: отчего бабы с жиру бесятся? Шкворчат колбасами! А как припечет, как даст жизнь огоньку под сраку, так шелковые…
Эльза кивала, всхрапывала. Время от времени она содрогалась всем телом, будто от икоты. Вторая, третья, четвертая Эльзы разбегались в стороны и — возвращались с благими вестями. Безопасность, сытость; защита. А колбасник трещал без умолку. Он нуждался в слушателе, а не в утешительнице. Задрать подол вонючей оборванке, пока улицы пусты? Что за дурость?! В Тер-Тесете хватало шлюх на все вкусы. Колбаснику хотелось ощутить себя благодетелем, высшим существом. Каждый кивок полоумной нищенки растапливал в нем лед унижения, намерзший после отказа вредной супруги. Он даже бросил дурехе еще зельца. И хохотал, глядя, как грязнуля прячет добычу за пазуху, про запас, как пятится с площади, тряся башкой, словно заведенная, боясь хоть отвернуться от божества в фартуке поверх шубы.
— Вот! — с торжеством крикнул он, когда Эльза скрылась.
И завопил благим матом:
— А кому? С сальцем?! С чесночком…
С новыми силами Эльза — голубь и собака — вернулась на окраину. Хотелось пить; она сгребала с верхушек сугробов мягкий, пушистый снег — и совала в рот. От перченого зельца жажда возвращалась снова и снова. Янтарь сделался внятен. Дорога к башне, известной в Тер-Тесете как башня Инес ди Сальваре, отняла у Эльзы более двух часов. Конечно же, янтарь прятался здесь, в недрах мрачной глыбы! Заточенный в известняк, в плену темной дремоты… Спотыкаясь, сивилла кружила в отдалении. Мольба янтаря отзывалась в каждой жилочке, но женщина держалась. Увидят из окон, говорило чутье. Выйдут, прогонят; ударят. Внутрь не пустят. Щека воспалилась, дергала. Эльза подбирала ледышку, прижимала к щеке. Становилось легче. Зимой темнеет рано — едва первые вестники сумерек спустились с неба, она доела припасенный зельц и пошла обратно.
Останься, просил янтарь.
Нет, возражали пес и крыса. Замерзнем.
Собаки куда-то делись. А другие собаки греть Эльзу не хотели. Она нашла приют у костра, возле которого играл слепой музыкант. По одежде — здешний, по облику — чужак, слепец извлекал из виолы тягучие, гнусавые звуки. От них хотелось плакать. Мелодия вилась под смычком — рабыня под бичом, змея под лучами солнца. Вторая и третья Эльзы, отпущенные на свободу, вернулись довольными. И оказались правы. Слушатели отнеслись к безумной побирушке с равнодушием. Пустили к костру, позволили сесть у ног музыканта. За полночь люди разбрелись, кто куда. Завернув виолу в рванину, слепец спрятал гроши, сунутые ему в сброшенную рукавицу. Хлеб, сыр и баклагу кислого молока он разделил с Эльзой. Костер ближе к утру погас. Музыканта терзал сухой, трескучий кашель. Сивилла жалась к нему, но он все равно кашлял. С рассветом поднялся, вздыхая; на ощупь разжег костер заново. Рукой нашарил плечо спящей Эльзы, другой — виолу.
Так и сидел, пока женщина не проснулась.

6.

— Прихвати цепи. Они нам понадобятся.
— Пусть Натан тащит. Я спину в гроте сорвал.
«Раскомандовался, — ворчал про себя Вульм, спускаясь по лестнице вслед за Циклопом и юным изменником, увешанным гремучими цепями. — Ишь, Вдовий выкормыш…»
Он едва держался на ногах. Словно и не отдыхал. Ныли спина и плечо, саднил бок, разодранный жабьими когтями. Пострадавшее колено взывало о пощаде. Потом, возразил Вульм. Все — потом. Теплый угол, овсяная каша. Горькие слезы об утраченной молодости. Ты дожил до своих лет, потому что не жалел никого, и в первую очередь — себя.
Иначе давно бы червей кормил.

* * *

Ранами он занялся сразу, едва ввалился в башню. Царапины на боку оказались не глубокими, но болезненными. Вульм развел огонь в печи, вскипятил воды и тщательно промыл следы от когтей. Флакон с целебной мазью у него был с собой. Наверное, в башне нашлись бы снадобья и получше, но он не хотел тревожить Циклопа. Смазал бок остро пахнущей кашицей, прикрыл чистой тряпицей и наложил повязку. При вольном образе жизни быстро учатся лекарскому ремеслу — или откидывают копыта. Вульм разумно предпочел первое, и вполне преуспел.
Затем он обследовал два первых этажа башни. Надо знать, где ты ночуешь. Как, в случае чего, уйти, где спрятаться, откуда ждать нападения… В запертые комнаты соваться раздумал, хотя замки были дешевые. Слезы, не замки. Выше второго этажа лестницу облепили армады светляков. С жадным скрежетом они пожирали любую тень. Вульм помахал ладонью над свечой, порадовался аппетиту светляков, и спустился вниз. Тенеедов он не боялся; просто колено напомнило о себе. Да и удирать наверх, чтобы прыгать с третьего-четвертого этажа, Вульм не собирался. Выбрав подходящую комнату, он устроился на узком диване. Укрылся шерстяным пледом, найденным тут же, сунул кинжал под подушку и задул свечу.
Снилось ему, что он — старый дурак. Старый умница следил бы за магами издалека, со спокойной душой, и не совался бы, куда не просят…
— А? Что?!
— Это я…
— Натан? — кинжал вернулся в ножны. — Какого беса…
— Я есть хочу… А господин Циклоп спит. И господин Симон спит…
— Я тоже сплю!
Гаденыш виновато сопел. Рубаха на нем лопнула, сквозь прорехи виднелись мышцы, каким позавидовал бы и ярмарочный силач. Не отвяжется, понял Вульм.
— Идем, сволочь…
На кухне сыскался початый мешок чечевицы. Лук, морковь, масло. Нашелся и кусок тощенького сала. Полагая, что господа маги встанут голодными, как собаки, Вульм сварил каши с запасом, на четверых. И кстати, потому что Натан умял все подчистую.
— Убью, — пообещал Вульм. — Отосплюсь, и убью.
Мальчишка виновато рыгнул.
— Вот брюква, жри. Да куда ты сырую! Свари, что ли…
Встав к полудню, Вульм обнаружил, что брюква закончилась. И чечевица. А котел пуст, и даже выскоблен до блеска.

* * *

«…топает, проглот. Цепями гремит. Ужас волшебной башни… Прикажи ему эти цепи порвать — порвет, глазом не моргнет. В город можно выводить без страха. Кто опознает сопляка-недоросля в матером бугае? И морда, как у быка…»
В двери Натан едва протиснулся. Чуть косяк цепями не снес. Симон Остихарос, больше похожий на труп, чем на живого человека, от грохота очнулся. Сдавленно просипел:
— Наконец-то! Сажай на цепь, мучитель…
Только сейчас Вульм обратил внимание на четыре железных кольца, вмурованных в стены на локоть выше пола. Прикинул расстояние от колец до Симона, длину цепей… Если внатяг — хватит. Циклоп же без церемоний принялся за дело. Парня он использовал, как немой инструмент. Если Натан ошибался — повторял указания спокойным, ровным тоном. Показывал, как надо. Разве злятся на рычаг или молоток? Я бы так не смог, подумал Вульм. Да, я убивал. Жертвовал спутниками, чтобы спастись самому. Понимал: рядом идет не человек — отмычка. Временами я бывал последней сволочью, но сволочью бесстрастной — никогда…
«Ты и сейчас сволочь », — напомнил хозяин «Лысого осла».
Крюки на концах цепей плотно вошли в стенные кольца. Обручи, закрепленные мощными штырями, сомкнулись на запястьях и лодыжках Симона. Цепи натянулись, по ним прошла заметная дрожь. Раздался звон металла, следом — дребезжание барахла, принесенного в кабинет Циклопом.
— Выдержат? — усомнился Вульм.
Он не знал, что сейчас начнется. Но заранее не ждал ничего хорошего.
— Раньше выдерживали, — пожал плечами Циклоп.
Старый маг принял оковы, как кукла. Уснул Симон, или впал в забытье — ни жестом, ни стоном он не выдал, что в нем еще теплится огонь. Казалось, вокруг старца клубится грозовая туча, и вот-вот ударит молния. Когда напряжение достигло предела, Симон открыл глаза. Ляпис-лазурь в его взгляде уступила место прежней, небесно-голубой бирюзе. Шевельнулись сухие, обметанные лихорадкой губы. На миг Вульм уверился: они снова в подземельях Шаннурана. Сейчас прозвучит заклинание — и цепи рассыплются ржавой трухой. Да, заклинание прозвучало, и цепи остались целехонькими.
— Теперь выдержат, — прошептал старец.
Циклоп встал в головах Симона. Взял с каминной полки жезл-управитель, сделанный из черного дерева, с наконечником из серебра. В раздумье почесал жезлом лоб над Оком Митры — и тронул «звучащий» кристалл. Гнусаво взвыл охотничий рожок. По лицу старого мага пробежала рябь. Так утренний ветер морщит гладь озера. Не сходя с места, Циклоп потянулся к другому кристаллу — сиреневому, на подставке из ореха. Тот взорвался оглушительным звоном литавр. Искристое крошево наполнило кабинет, словно кристалл разлетелся на тысячу кусочков. Рука с жезлом двигалась все быстрее. Сын Черной Вдовы стоял перед чудо-ксилофоном, где каждая дощечка — инструмент, и пытался, изворачиваясь всем телом, вовремя вплести в безумство симфонии новую тему. К литаврам и рожку присоединилась лютня. За ней последовали арфа, орган, флейта, виола; свирель, варган, тамбурин… Стон и писк, вой и тонкий, комариный звон; вкрадчивое шуршанье и грохот обвала в горах. Людей накрыли струнные переливы. В углах карлики-невидимки отбивали дробное стаккато. Ряд кристаллов таил в себе голоса певцов, звучавших в унисон или в терцию. По отдельности любой звук был, пожалуй, мелодичен, но от их сочетания хотелось стремглав выбежать прочь, зажав ладонями уши.
В хаосе угадывался некий ритм — вернее, два ритма, противостоявших друг другу. Сердца двух существ отчаянно колотились под сводами: сбоили, сбивались, бились до последнего.
«Демоны, — вспомнил Вульм. — Музыка Ушедших…»
Циклоп обратился в статую. Застыла рука с жезлом: поза была страшно неудобной, но сын Черной Вдовы плевать хотел на удобства. Лицо его, изборожденное асимметричными морщинами, сейчас больше, чем всегда, напоминало копию гористой местности вокруг Шаннурана. Впору было поверить, что он вбирает, всасывает в себя камень, пропитавший тело Симона — и, не рассчитав сил, сам превращается в скалу. Лишь хриплое, мощное дыхание, слышимое даже сквозь какофонию, да капельки пота на висках свидетельствовали: плоть Циклопа осталась человеческой.
Но если Циклоп уподобился статуе, то Симон Остихарос, напротив, претерпевал удивительные метаморфозы. Старому магу наскучило лежать без движения. Его сотрясала крупная дрожь. Тело не просто вибрировало — оно звучало, вторя дикому многоголосью. Пальцы левой руки конвульсивно сжимались и разжимались. Правая же лишь вздрагивала. Воздух над магом раскалился, плыл зыбким маревом. Так встает мираж над пустыней. Черты старца время от времени искажала гримаса боли, но ни стона не сорвалось с плотно сжатых губ Симона Пламенного.
В буре звуков проступила, формируясь, некая, пока еще робкая тема. Ее вели гобой, виола и лютня. Четче выделился ритм, в такт которому мерцало Око Митры во лбу Циклопа. Или это Око задавало ритм, а инструменты вторили ему? Жилы, оплетавшие рубин, опасно вздулись, грозя лопнуть. Лицо и руки Симона пошли пятнами. Скорее всего, то же творилось с остальным телом мага, но одежда скрывала его от глаз. Сквозь кожу проступили блестки слюды. Исчезли, сменились агатовыми разводами. Кожа сделалась шершавой, твердой на вид, словно наждачный камень; разгладилась, приобретя сходство с полированным мрамором. Кожа с вкраплениями базальтовой крошки. Кожа, припорошенная угольной пылью. Кожа с радужными разводами перламутра…
Тема набрала силу. Вырвалась из тисков, взлетела торжествующим крещендо. Ладонь правой, неподъемной руки мага с отчетливым хрустом сжалась в кулак. Это не был хруст крошащегося гранита — скорее, хруст костей и хрящей, беда древних суставов. Симон заскрипел зубами, его выгнуло дугой. Цепи натянулись, зазвенели, но выдержали. Какие-то трудно уловимые изменения происходили не только в старце, но и вокруг, по всему кабинету. Глаз был не в силах отследить их. Остихароса терзали жестокие судороги; от них лихорадило башню снизу доверху. Еще чуть-чуть, и здание обрушится, похоронив дерзких под развалинами.
Голова Циклопа являла собой жуткое, противоестественное зрелище. Жилы, что служили «оправой» Оку Митры, превратились в змей, толстых и лоснящихся, в щупальца спрута. Они разбухли, оплели всю верхнюю часть головы Циклопа, сделав ее вдвое большей. Они бугрились складками, до ужаса напоминая мозг — птенец вылупился из костяного яйца. О, Вульм хорошо знал, как выглядит содержимое разрубленного черепа! Око Митры скрылось под этими наплывами. Там, где раньше был центр лба, распахнулся черный провал, ведущий в бездну. Багровая пульсация рубина едва угадывалась, теряясь в глубинах Предвечного Мрака. Аспидная воронка засасывала в себя звуки и цвета, пространство и время, не выпуская наружу даже свет. Тьма властно притягивала взгляд, не позволяя отвернуться; парализовывала волю, сковывая тело цепями крепче железных…
Чуждый ритм воспрял в последний раз — и сгинул. Единая тема, поднятая на щит могучим оркестром, заполнила башню до краев. Симон купался в торжественном гимне, дышал им. Судороги прекратились. К коже вернулся естественный вид: бледная, в меру дряблая, с редкими волосками и возрастными пятнами. На лицо мага снизошло умиротворение. Под сомкнутыми веками ощущалось движение глазных яблок, как если бы Симону снился какой-то сон. Дыхание сделалось ровным и глубоким. Цепи обвисли, заключительный аккорд прокатился по кабинету…
Тишина показалась громом.
Уродец-спрут, опутавший голову Циклопа, умирал. Опадал, съеживался, втягивался на прежнее место. По щекам сына Черной Вдовы ручьями стекал пот. «Бездна» затянулась, из оправы жил вновь проступило Око Митры. Рука с жезлом упала, да и сам Циклоп едва устоял. Натан кинулся помогать, и чуть не растянулся на полу: от долгого сидения на корточках у парня затекли ноги. Чудом он успел, подставил плечо, помог добраться до кресла — и даже, усаживая Циклопа, в последний момент умудрился выхватить из-под него статуэтку, забытую в кресле.
— Пусть спит, — шепнул Циклоп, имея в виду старца. — Ему надо…
Руки он безвольно уронил на колени. Жезл со стуком упал на пол. Вульм поднял жезл и положил на каминную полку. Натан же вертел в корявых пальцах статуэтку, спасенную из-под Циклоповой задницы. Безделушка, выточенная из змеевика, изображала любовников в экзотической позе. «Придурок, — вздохнул Вульм. — Тут мозги наружу, а он…»
— А была красная, — парень наморщил лоб. — Из этой… ямши.
— Яшмы, — поправил Вульм.
— Ага, яшмы. А стала… Вот.
Яшму трудно спутать со змеевиком. Вульм окинул кабинет цепким взглядом, отмечая изменения. Все осталось на своих местах. Ни один предмет не разбился, не изменил форму. Но материал… В прошлом — охотник за сокровищами, мог ли Вульм ошибиться? Со всей отчетливостью он видел невозможное. Иштар из мраморной сделалась малахитовой. Малахит шара почернел — уголь, да и только. Всадник сменил обсидиан на бирюзу. Нефрит вазы обернулся ониксом. С величайшей осторожностью Вульм взял в руки ступку. Колупнул ногтем…
— Клянусь копытами Даргата! Гранат! Циклоп, ты гений!
Гений, равнодушен к похвалам, дремал в кресле. Но Вульм уже не мог успокоиться. Помолодев лет на двадцать, забыв о больном колене, он метался по кабинету. Добрался до гранитной глыбы, которую наискось пересекла широкая трещина, сунул внутрь кинжал, расширяя края:
— Аметист! Сраный гранит родил аметистовую друзу! В следующий раз…
— Следующего раза я не переживу, — пробормотал старец во сне.
— И я тоже, — согласился Циклоп.

Глава седьмая
Изменник становится предателем

1.

Снег визжал под лопатой.
Натан уже расчистил все подходы к крыльцу. Сейчас он с увлечением громил фланговую армию сугробов — могучих, укрытых броней наста. Колол, рубил и отбрасывал подальше. Тулуп нараспашку, пар изо рта, рубаха расстегнута чуть ли не до пупа — увидишь, залюбуешься. Время от времени парень останавливался, доставал из холщовой сумки, висящей через плечо, ржаной сухарь и схрумкивал в один присест. Кроме сухарей, в сумку ему насыпали сладкой, чуть мерзлой моркови. «Жрешь, как не в себя, — ругался Вульм, глядя, как тают припасы в кладовке. — Скоро лопнешь! Завтра пойдем, закупимся репой. И нечего нос воротить! Ты и репы не заслужил…» Я ж не виноват, вздохнул парень. Я отработаю. Тело и впрямь требовало работы. Тайком Натан пробирался на второй этаж, в залу, где стоял гроб из красного дерева — и, стараясь не шуметь, таскал гроб из угла в угол. Брался с краев, упирал полированный бортик в живот; заваливал мебель на себя… Топ-топ, зала кончилась. Топ-топ, опять кончилась. Потом явился разбуженный Циклоп, синий после лечения, назвал парня болваном и запретил ломать клавикорды.
Погнал из башни: снег убирать.
Велел, чтоб весь.
По пустоши, начинавшейся за башней, бродил вечер. Щедрой рукой разбрасывал зерно сумерек в борозду угасшего дня. Натан вспомнил сирень, росшую на заднем дворе их дома. Махровую, буйную сирень. Весной она делалась центром паломничества. Каждый, у кого в штанах имелся веселый червячок, считал своим долгом одарить букетом какую-нибудь девчонку. Ну и подраться с соперником, ясное дело. Отец шутил, что гроздья цветов — точь-в-точь синяки после славного удара. Опершись на лопату, Натан огляделся. Весь мир превратился в синяк. Или в сирень. Даже пахло по-особенному.
«Это потому, что Симон вылечился…»
Вздохнув полной грудью, парень услышал треск одежды — и расстроился. Мало того, что в гроте тулуп треснул по шву, прямо под рукой. Если застегнуть пуговицы и еще разок вздохнуть, как следует… Натан был уверен, что тогда разойдутся все швы, какие есть. Ладно, подумал он. Обойдусь. Буду дышать осторожненько.
Просить новый тулуп он стеснялся.
Женщину Натан заметил не сразу. Свернул за угол башни, задрал голову, найдя взглядом светящееся окно на третьем этаже — там почивал Циклоп, который, похоже, имел привычку спать при свечах. Утер лоб, крепче взялся за лопату; и увидел невдалеке горбатую тень. Тень ерзала, мелкими шажками приближалась и тут же отскакивала назад. Сперва Натан принял тень за собаку. Чует, значит, под снегом заледенелую кость, но боится приблизиться. «Ну да, — пожалел он пса, а может, себя. — Ты к ним со всей душой, а тебя лопатой по хребту…»
— Эй! Иди, не трусь…
Тень выпрямилась. Горб исчез — просто сутулая женщина, закутанная в ворох одежек. Шапка надвинута на брови, из-под меховой оторочки блестят глаза. Нищенка, понял Натан. И чего ей в городе не сиделось? Пропадет здесь, ни за грош.
— Чего тебе? Денежку? Хлебушка?
Женщина глухо заворчала.
— Нет у меня ничего. Слышишь? А, сухарик есть…
Он показал нищенке сухарь.
— Хочешь? Я поделюсь. А больше ничего…
Все чужое, подумал он. Чужим делюсь. Я и сам-то — не свой.
— Бери, чего там…
Заслезились глаза. Померещилось, что от нищенки, оставшейся на месте, к нему идут еще две или три женщины — сестры-близнецы. Так ходят по болоту, тыча слегами в трясину. Проверяют: выдержит ли? Натан моргнул, и близнецы сгинули. Одна-единственная, нищенка брела к нему, еле слышно повизгивая. Он разглядел ободранную, плохо зажившую щеку, волосы, упавшие на лицо; мысленно убрал эти волосы…
— Эльза?!
Вместо ответа нищенка вновь сгорбилась, готова удрать в любой момент. Могучим скачком, забыв о беспалых ступнях, Натан покрыл расстояние между собой и Эльзой. Схватил за плечи, встряхнул, весь красный от возбуждения. Голова сивиллы мотнулась, зубы громко застучали. Она рванулась, но парень держал крепко.
— Что с тобой, Эльза? Тебя били, да?
«Госпожа Эльза, — подсказала память. — Ты кто? Ты никто? А она сивилла…» Нет, Натан не мог назвать существо, покорное его хватке, госпожой. Жизнь за Эльзу отдал бы, а госпожой — никак. Великий Митра, она досталась погромщикам! Из нее вышибли весь рассудок…
Женщина всхлипнула и вдруг прижалась к парню.
— Что же нам делать? — дрожа от растерянности, Натан гладил сивиллу по спине. — Идем в башню, согреешься…
В башню нельзя, вспомнил он. Что я скажу Циклопу? Это Эльза, она будет здесь жить… Ее, правда, изнасиловали, а еще изуродовали, и теперь она глупей собаки. Но вы, господин Циклоп, можете взять ее для ваших опытов. Все-таки сивилла, пригодится. Если же вы не согласитесь, то я… я тогда…
— А что я? — громко спросил Натан. — Что я могу?
В его объятиях Эльза сжалась в комочек. Он и не знал, что она такая маленькая. Тулуп, который был тесен ему одному, с радостью вместил обоих. Так бы и стоял до скончания времен…
— Идем. Я спрячу тебя.
Он боялся, что Эльза станет упираться. Тогда весь план Натана летел в тартарары. Он бы отвел ее в башню и силой, но сивилла переполошила бы все четыре этажа сверху донизу. К счастью, она пошла за ним без сопротивления, как на привязи.
В холле никого не было. Молясь об удаче, Натан подхватил женщину на руки и заковылял по лестнице. Валяные катанки из овечьей шерсти пришлись как нельзя кстати. Они глушили шаг, превращая изменника в невидимку. Пожалуй, Натан и без ног птицей взлетел бы на последний этаж. Боги услышали его мольбы — дверь в заветную спальню была незаперта. Циклоп, полагая, что Натан не слышит, рассказывал Вульму: здесь умирала хозяйка башни. Много-много лет. И добавил:
«Я туда и под страхом смерти… Не хочу видеть. Пусть остается, как есть.»
Лучшего места, чтобы спрятать Эльзу, парень не знал. Главное, чтоб она вела себя тише мыши. И не выходила из спальни. Он принесет ей еды, теплых одеял. И попробует намекнуть Циклопу про опыты над сивиллой. Если сын Черной Вдовы согласится, Натану простится его самовольство. А если откажет…

— Каков уговор? 
— Я тебя защищаю. Кормлю и пою. И делаю с тобой все, что захочу. Ты мне подчиняешься. Целиком и полностью. 
— Это как? 
— Велю прыгнуть с обрыва — прыгаешь. 

Вот он, обрыв, подумал Натан. Я прыгаю, но своей волей. Если Циклоп откажет, я нарушу уговор. Сбегу вместе с Эльзой. Я буду жить — предателем, мерзавцем, последней сволочью. Каждый день, умываясь, я буду плевать на свое отражение. Каждую ночь ко мне во сне придет Циклоп. Я стану оправдываться до утра, и не оправдаюсь. Кусок хлеба застрянет у меня в глотке, отравлен изменой. Грузчик, я взвалю на плечи неподъемный груз. Надорвусь, а подниму, и пронесу, сколько надо. Потому что Эльза без меня пропадет.
«Полагаешь, это достойная цена? — спросил мертвый отец. — За грязную работенку, а?»
Не знаю, вздохнул изменник.

2.

— П'елестно! Чудная 'абота!
От волнения ювелир картавил сильнее обычного. Он держал оправу так, словно она была сделана из яичной скорлупы, подносил к глазам вплотную, рискуя лишиться зрения — и чмокал, ахал, цокал языком. Пухлое, младенческое личико ювелира зарумянилось от восторга. Со щек румянец переполз дальше, поджег нос-сливу и сейчас захватывал холмистые надбровья.
— Что это за металл?
— Белое золото.
— Что вы! Да, цвет сходен, но я уве'яю вас…
— Серебро, — наугад сказал Вульм.
Он понятия не имел, из чего сделана диадема. Зато хорошо знал, из каких проклятых бездн она явилась в Тер-Тесет. Вульм сам принес ее из подземелий Шаннурана двадцать лет тому назад. Принес и вручил заказчице — Инес ди Сальваре. Правда, тогда диадема была цела, а в розетке красовался уникальный рубин — Око Митры. Сейчас рубин рос во лбу Циклопа, а оправу Циклоп достал из футляра, футляр — из шкатулки, шкатулку — из сундучка, а сундучок стоял в дальней каморке, запертой на висячий замок.
— Нет! Это не се'еб'о! Лишь п'офан может спутать…
— Ну, серебрецо. Вы беретесь починить розетку?
— О-о…
Ювелир чуть ли не облизал венчик, где раньше сияло Око Митры. Три из семи лепестков были отломаны. Остальные торчали, как попало. Починки требовала не только розетка. Венец изогнулся, утратив форму кольца. Остренькие рожки по бокам розетки наклонились вперед, словно желая кого-то боднуть. Еще вчера, едва Циклоп извлек диадему, стало ясно, что с украшением скверно обошлись. Роняли на пол; может быть, даже топтали ногами. «Стоило ради этого лезть в лапы а'шури! — возмутился Вульм. — В следующий раз…» И удавил мысль на середине. Никакого следующего раза, предупредил он себя. Понял, болван?
— 'озетку, — кивнул ювелир. — И п'очее. Да, бе'усь.
— Отлично. Назовите цену.
— Это 'абота Ма'ка? — вдруг спросил ювелир. — Не в'ите мне! Ма'к, да?
— Марк погиб. Его убили во время погрома.
— Я ненавидел Ма'ка. Завидовал ему. Желал всяческих бед. И вот я де'жу в 'уках его шедев'. Знаете, будь я моложе, я бы отдал не только ноги, чтобы п'иблизиться хоть на шаг… Я мечтаю о том, чтобы Ма'к ве'нулся. Ожил. Сел в своей масте'ской. Зависть… Она п'идавала смысл моей собственной жизни. Понукала. Вынуждала п'ыгать выше головы. А сейчас… Я словно покойника де'жу! Холодного ме'твеца…
— Нет, — прервал Вульм исповедь ювелира. — Марк и пальцем не прикасался к этой диадеме. Спите спокойно, дружище. На свете куча людей, чей талант несравним с вашим. Всегда найдется повод для зависти. Итак, цена?
Румянец погас. Волшебное слово «цена» вернуло ювелиру спокойствие духа.
— Цену я скажу потом.
— В каком смысле?
— Вы дадите мне камень, кото'ый хотите вставить в диадему. Или закажете камень у меня. Тогда станет ясна цена. Сапфи'? У меня в данный момент нет сапфи'а такой величины. Но я сделаю заказ… Или топаз? Голубой лигу'ийский топаз, ог'анка «п'инцесса». Будет очень к'асиво. И куда дешевле сапфи'а…
Не отвечая, Вульм подошел к окну. Снаружи, у лавки, ждал пони, заседланный под вьюки. Сами вьюки лежали на снегу, дожидаясь своего часа. Чечевица, вспомнил Вульм. Горох. Пшено. Сало и окорок. Морковь и репа. Стая битых кур. Уйма харчей, хоть отряд наемников корми… Предчувствуя работенку, пони тыкался мордой в бок Натана. Выпрашивал лакомство. Парень строго выговаривал Тугодуму и вертел головой, стараясь заглянуть себе за спину. Новый кожух он рассмотрел уже со всех сторон, кроме этой. Если на припасы пошла часть денег, вырученных за аметистовую друзу, которую удалось-таки вынуть из гранита — кожух, купленный на вырост, был личным подарком Вульма. Скуповатый по природе, на этот раз Вульм платил с радостью. Он справедливо полагал, что сдохнет со смеху, доведись ему каждый день любоваться смущенным оборванцем.
— Вы почините оправу, — сказал он ювелиру. — Я заберу ее. Это все, дружище. Я плачу за починку. Камень — не ваша забота.
Ювелир вскипел. Мастерскую затопил прибой гнева. В нем захлебнулся бы кто угодно, только не Вульм из Сегентарры. Дожидаясь, пока ювелир охрипнет, он вспоминал янтарное яйцо. Как Циклоп с осторожностью берет его двумя пальцами, большим и средним, а указательным легонько постукивает сверху. Помнится, змеелов Раджахар так же брал песчаную гадюку. Пальцы Раджахара были нежность и сталь. Змея разевала пасть, и яд капал с клыков в фарфоровую чашку. «Новая оправа? — казалось, в футляр, где хранилась диадема, течет медовая отрава. — Я передумал. Старый конь борозды не портит. Если этот металл укротил Око Митры… Надеюсь, янтарное яйцо будет для него милым пустячком. В Тер-Тесете полно умелых ювелиров. А пока…» Яйцо легло в опустевший футляр, футляр — в шкатулку, шкатулка — в сундучок, а сундучок Циклоп отнес в дальнюю каморку и запер двери на висячий замок.
— Все? Называйте цену, и покончим с этим.
Цена взлетела до небес. Вульм выпустил стрелу сомнения, и цена сбавила высоту. Вульм соколом рухнул сверху, угрожая пойти к конкурентам. Цена запетляла юрким хорьком, норовя вцепиться в глотку дерзкого. Вульм раскинул силки, и цена попалась. Ювелир даже вспомнил, как произносят: «Р-р-р…» Но брань на вороту не виснет, а деньги любят счет. Выплатив задаток, Вульм пообещал вернуться после обеда, ближе к вечеру. «Работы тут немного», — зевнув, бросил он, и получил удовольствие от багровой физиономии ювелира.
Пони заржал, когда он вышел из лавки. Натан, который за это время чуть не свернул себе шею, заухмылялся. Даже слюни пустил от радости. Вульма, как самого понятного, парень определил себе в покровители. И, похоже, собирался перевести в благодетели. Представив, какие разочарования ждут дурака в будущем, Вульм жестом велел изменнику навьючить Тугодума. Натан ответным жестом показал, что готов нести сам. Харч, мол, снесу хоть на край света. А любимец-пони пусть идет налегке…
— Как хочешь, — разрешил Вульм.
Снег вкусно похрустывал под ногами. Булыжник за ночь припорошило, сапоги оставляли на мостовой четкие следы. У стекольной лавки расхаживал грач, важный как гробовщик. За ним тоже тянулась цепочка следов, похожих на трилистники клевера с оттопыренным черенком. Солнце старалось на зависть ювелирам, превращая каждый сугроб в сокровищницу. Ветер, прохвост этакий, насвистывал «Весельчака Йохана». За спиной стучали копыта Тугодума, и вдвое громче — ножищи Натана. Даже обутый в войлок, подшитый снизу двойной кожей, парень топал, как рыцарский жеребец. Беспалый, он на удивление быстро свыкся со своим калечеством. Со стороны Натан выглядел детиной-увальнем, идущим вразвалочку, словно моряк. Вьюки он пер без натуги, легко взвалив на плечи. На долю пони достались пузатые сумки и малый вьючок с курами. Вульм отметил, что парень чем-то озабочен. Он супил брови, шмыгал носом — и временами спотыкался не из-за груза или изуродованных ступней, а просто потому, что всей душой ушел в размышления. Тень лежала на Натановом лице, и погожий зимний денек не мог развеять эту проклятую тень.
Боится, подумал Вульм. На его месте любой боялся бы…
— Эй, волк!
От угла Вульму махали двое приятелей — из тех, кого век бы не видел. Коротышка, похожий на крепко сбитый бочонок, и долговязый урод с ожогом на щеке. Коротышку звали Куцым Хряпом; урод был известен среди наемников, как Ингвар Жги-Всех. Угостить хотят, понял Вульм. Или чтоб я их угостил. «Я занят», — жестом показал он. Жги-Всех нагнулся к уху коротышки, что-то шепча. Куцый Хряп хрипло откашлялся, харкнул на снег зеленой мокротой — и вновь замахал Вульму. При этом он пятился в переулок, гримасничая, как обезьяна. Намекал, значит, на секретный, очень важный разговор. Чувствовалось, что озабочен коротышка сверх меры, и настроение у него — хуже некуда.
— Жди, — велел Вульм изменнику. — Я быстро…
Переулок заканчивался тупиком. Стены домов здесь были глухие, без окон. Из-под кучи гнилья, прихваченного морозцем, выскочила крыса. Вильнув голым хвостом, она юркнула в какую-то щель. На карнизе крыши расселась стая ворон. Птицы с интересом уставились вниз, временами разражаясь диким карканьем. Жги-Всех и Куцый Хряп смотрелись здесь, как родные. И ты, сказал себе Вульм. И ты тоже, брат.
— Чего надо? — спросил он. — Я тороплюсь.
— Язык болтать, — оскалился урод, — ты аметист торганул?
Дитя норхольмских фьордов, за годы, проведенные в Тер-Тесете, Ингвар так и не избавился от северного акцента. А может, нарочно ломал язык, прикидываясь дурачком. Морда паленая, разговор — колом. Велик ли спрос с Жги-Всех? Те, кто знали, что велик, уже ничего не могли рассказать. Широкий меч на поясе Ингвара еще раз напомнил Вульму, что годы беспощадны. Двое, вздохнул он. Успею ли?
— Следили?
— Мимо шли.
— Мое дело. Вам доли нет.
— Зачем доля, волк? Твой удача, твой монета.
— Поздравить звали? С удачей?
— Вот…
Быстро шагнув вперед, коротышка мазнул Вульма рукой по лицу. В движении не крылось угрозы, и Вульм опоздал. Браня себя за беспечность, он вытер скулу; поднес пальцы к глазам. Черные. Сажа, что ли? Вульм прекрасно знал, что это не сажа.
— Прости, волк, — Куцый Хряп швырнул в ворон угольком, который раньше прятал в кулаке. — Зла не держи, все по-честному. Бывалые люди прислали расспрос учинить. Ты теперь меченый, ты и отвечай. На слежку подрядился?
— Ну?
— Задаток взял?
— Да.
— Колдун в харчевня был, — хмуро вмешался Жги-Всех. — Жалоба делал. Нанял я Вульм, ругался. Следить за, ругался. Гад Вульм! Монета взял, в глаза плюнул. Ходит с ними, за кем! Живет вместе… Колдун честно купить. Честь, ругался, с душок. Ответ давай, прав колдун? Мы прийти ответ брать.
— Справитесь? — оскалился Вульм. — Пуп не сорвете?
— Не ерепенься, — примирительным тоном начал коротышка. — Сказал же: по-честному. Оправдайся, мы и уйдем. Еще вина выставим…
Жги-Всех не слушал дружка. Вульмов оскал подействовал на урода, как кружка пива, выплеснутая в лицо. Ладонь Ингвара легла на рукоять меча. Блестящее лезвие на треть выдвинулось из ножен. Ожог на щеке потемнел, в кабаньих глазках сверкнули огни — первые вестники ярости. Ингвар даже забыл про акцент.
— Пуп хорош, — сказал Жги-Всех. — Свой береги, старик.
— Вульм! Они драться хотят?
Проклиная все на свете, Вульм сделал шаг назад. Спина уперлась в утес, воняющий кислой овчиной. Утес слегка покачивался. Равновесие на утоптанном, скользком снегу давалось ему с трудом. Соображения у утеса было, как у любой скалы. Хоть бы сбоку встал, с обреченностью подумал Вульм. А так — ни назад, ни вперед…
— Ты пони привязал?
— Не-а… Я ж вижу: они драться…
— Ну и что?
— Их двое, а ты один…
— А так?
— А так не один…
Жги-Всех захохотал. Оставив меч в покое, урод согнулся в пояснице, уперся руками в колени — и смеялся так, будто собрался блевать. Хихикнул и Куцый Хряп. Здоровяк-простофиля в качестве соратника Вульма из Сегентарры — это заслуживало отдельной песни. О таком можно часами рассказывать в харчевнях и на постоялых дворах. Смех спугнул ворон. Стая взлетела с карниза, огласив переулок хриплыми воплями. Казалось, над Натаном издевается весь мир сверху донизу. Отстранив Вульма с такой силой, что тот едва не врезался в стену дома, юный изменник шагнул к насмешникам. Лицо его пылало, из ноздрей, вывернутых больше, чем свойственно человеку, клубами валил пар. Впервые в жизни парень кипел от гнева. Отец в детстве дразнил его тюфяком; мать вздыхала, когда Танни возвращался домой, битый сверстниками. Сил ему хватало, но разве дело только в силе? Судьба обделила мальчишку злостью, безбашенностью, крутым норовом — тем, без чего в драке не выстоять. И вот сейчас ущерб возместился с лихвой. Бешенство обварило Натана, содрав кожу до голого мяса. Глаза — зрячий и слепой — налились кровью. Красная пелена, сгущаясь, накрыла переулок. Левая нога с силой топнула, и еще раз, словно парень хотел дорыться до булыжника. Могучий рев вырвался из глотки, швырнув воронью стаю к облакам — и, состязаясь с птицами, вьюки обрели крылья.
Беспокоясь за Вульма, Натан бросил пони, как есть, в начале переулка. Оставить там же свой собственный груз парню в голову не пришло. Украдут! — чем тогда кормиться? Теперь вьюки пришлись кстати. Горох и чечевица, пшено и сало, морковь и репа, завернутые в жесткую, колючую дерюгу — все, что нес юный изменник, божьей карой рухнуло на головы Ингвара и Куцего Хряпа. Увернуться в тесном переулке не было никакой возможности. Сбитые с ног, урод с коротышкой покатились по снегу, врезались в кучу гнилья, откуда брызнул еще с десяток крыс, и вскочили с обнаженными клинками в руках. Перед ними, выпав из лопнувших вьюков, лежала бесова уйма харчей. Впору было поверить, что Натан, встретив лучших друзей, решил накрыть стол прямо под открытым небом.
— Стоим, не ерзаем! — предупредил Вульм. — Веселье кончилось…
Одни слова вряд ли охладили бы пыл Жги-Всех, готового рвать и метать. Но вид Свиного Шила, блестящего на солнце, недвусмысленно призывал к благоразумию. Выругавшись, урод опустил меч. Коротышка же и раньше был противником кровопролития. Пытаясь сдержать смех, Куцый Хряп булькал, шмыгал носом, кусал губы — и показывал Натану, что имеет в виду что угодно, только не его.
Парень злобно пыхтел, но оставался на месте. Гнев отхлынул быстрей, чем явился. Припасов было жалко до слез, но изменник крепился. Не хватало еще расплакаться перед вражинами!
— Оправдываюсь, — сказал Вульм. — Доброй волей, перед бывалыми людьми. Лысый осел мне свидетель! Амброз Держидерево поручил мне следить за Симоном Остихаросом, магом из Равии, и Циклопом из башни Инес ди Сальваре. Я взял подряд. Слышали?
— Слышали, — вразнобой ответили бывалые люди.
— Я спросил Амброза: чего он хочет? Он хотел знать. С кем эти двое встречаются, куда ходят. Я честно предупредил его, что знаком с Симоном. «Если они обнаружат слежку — не беда, — сказал Амброз. — Может быть, так даже будет лучше…» Слышали?
— Да, — фыркнул Куцый Хряп, который уже все понял.
Жги-Всех промолчал.
— Я слежу за давним знакомцем, находясь рядом с ним. Я вижу его днем и ночью. Он идет в нужник, я жду у двери. Мне ни к чему прятаться. Обо всем увиденном я докладываю Амброзу. Самым честным образом. Вот…
Вульм свистнул, и на ладонь к нему сел воробышек.
— Были в Янтарном гроте, — сказал Вульм пичуге. — Дрались с когтистой жабой. Грот чуть не рухнул. Весь янтарь куда-то делся. Остался кусочек размером с яйцо. Циклоп забрал яйцо себе. Симон чуть не помер, еле довели до башни. Циклоп его лечил. Кажется, вылечил. Если нужны подробности — готов встретиться. Все, лети…
Куцый Хряп проводил взглядом улетевшего воробья.
— Ну ты и сволочь! — восхищенно бросил он Вульму. — Уважаю.
— Аметист, — буркнул Жги-Всех. — Аметист ты молчал…
Вульм спрятал Свиное Шило в ножны:
— Я подрядился следить. Докладывать про свои дела я не подряжался.
Когда бывалые люди убрались восвояси, он велел Натану расстелить дерюгу — и увязать вьюки заново. Глядя, как парень, огорченный до глубины души, собирает припасы с мостовой, Вульм снизошел до милосердия. Ничего, утешил он Натана. Что пропало, бросай в ту кучу. Крысы сожрут. Вернемся к ювелиру, докупим жратвы в окрестных лавках. В следующий раз думай, чем кидаешься-то!
— Буду, — всхлипнул изменник. — Буду думать…

3.

— Ну-ка, что у нас здесь?
Симон в предвкушении потер руки.
Ранние зимние сумерки подкрадывались к Тер-Тесету, раскинув крылья. Словно хотели заключить в объятия город и весь мир. Багровое зарево клубилось на закате. Кровь солнца, истерзанного клыками скал, текла по заснеженным зубцам. Темнела, впитывалась в базальт. Перья сумеречных крыльев чернели, сходясь в зените, и там, в вышине, загорались первые, колючие звезды.
Симон проснулся голодный, как стая волков, и деятельный до неприличия. «Следующего раза я не переживу», — старец сам вынес себе приговор. А раз так, Симон Пламенный намеревался выжать из огрызка жизни все, что только можно. Он получал удовольствие от огня в камине, грея руки и щурясь на пламя. Радовался, потирая ладони. Ощущать живую плоть, еще вчера бывшую камнем — редкое наслаждение! Отобрав у Циклопа комочек жевательной смолы, маг катал его во рту. Есть что попало, несмотря на зверский голод, Симон отказался.
И разыграл целое представление.
…где Вульм и мальчишка? Ушли за провизией? Чудесно! Я покажу вам, как готовят «баранину по-хушемитски». Нет, сам я готовить не буду. Стряпней займетесь вы, а я стану указывать, что и как делать. Сыр? С плесенью? Надеюсь, это благородная голубая плесень? Или та дрянь, что образуется в результате неумелого хранения? Бутыль эсурийского? Редкая кислятина… Да будет вам известно, молодой человек, к заплесневелому сыру подают сладкие вина. Желательно, даотхийских виноградников — на южных склонах растет дивная лоза…
Ладно, неси.
Циклоп принес. На любой вкус: вот вам «благородная голубая», а вот серо-зеленая. Последнюю Симон, пылая гневом, потребовал счистить. Циклоп счистил. Налей, приказал маг. Циклоп налил вина в кубок. Отхлебывая по глоточку, Симон бодрячком расхаживал из угла в угол. Циклоп следил за каждым шагом старца, готовый выполнить любое пожелание Остихароса. Тревога все сильней мучила сына Черной Вдовы. К своему кубку он не притронулся. Сидел на высоком, неудобном стуле у порога — на случай, если Симон пожелает сесть в кресло. Уловив движение брови мага, подхватился с места, долил вина. Симон принимал все, как должное. Это тоже беспокоило Циклопа. Хотя, казалось бы, лечил старца не в первый раз, и мог бы привыкнуть, что после кризиса Симона «накрывает».
Отоспавшись, старец начинал куролесить. Горланил песни; требовал, чтобы ему подпевали. Из Циклопа певец был — хоть уши затыкай. Симон раздражался, лез с вокальными советами. Иной раз ударялся в похотливый загул. Забыв о возрасте, спешил в бордель, откуда возвращался под утро — усталым женоненавистником. Без умолку сыпал историями из собственной, богатой событиями жизни. Проклинал всех и вся; к счастью, обычными, безобидными проклятиями. Запирался в комнате без окон, где пил в одиночестве. Впрочем, пил исцеленный Симон всегда.
Это единственное, что оставалось неизменным.
«Шебуб, — разводила руками Красотка. — Они с Симоном связаны пуповиной, как два сосуда. Демон хочет перелиться в Симона целиком. Рука — его цитадель, откуда он делает вылазки. Захватывает крепость за крепостью. А потом приходишь ты. Разжижаешь Шебубов камень, возгоняешь его в считанные минуты. Шебуб бежит, несется по пуповине в Предвечный Мрак. Вихревые эманации демона туманят Симону разум. Вносят хаос в порядок его личности. Суровый маг, кремень и сталь, делается пьяницей, бабником, горлопаном… Ему нужно время, чтобы стать прежним. Радуйся, что он справляется за сутки. Радуйся, что он не пьет кровь младенцев. У тебя столько поводов для радости, что я тебе завидую, малыш…»
Сутки, считая от момента, когда Симон проснулся, еще длились. Тревожиться было рано. Циклоп клял свою мнительность, и все равно не находил себе места. Нынешний Симон — жизнелюбец и чревоугодник, деятельный и неугомонный — пугал его сильнее, чем мрачный мизантроп или буйный пьяница. Лучше б по бабам отправился, старый хрен…
— И так каждый раз? — маг вертел в руках вазу. — Был нефрит, стал оникс?
Когда Симон отходил после кризиса, на его вопросы следовало отвечать. Внятно, четко, потакая во всем. Лет пять назад сын Черной Вдовы рискнул сказать слово поперек… Циклопа передернуло от одного воспоминания. В тот день Симон молча оставил башню, ухмыляясь слюнявым ртом идиота. Больше месяца Циклоп вздрагивал от мельчайшего шороха. Ждал известий о невинных девицах, сожженных в уголь, о путниках, обглоданных заживо… Потом Красотка получила весточку из Равии, и сказала, что все в порядке.
— Да. Каждый раз.
— Раньше я не обращал внимания…
Старец изучил всадника: бирюза, сменившая обсидиан. Вернул статуэтку на место, хлебнул вина, дернув хрящеватым кадыком.
— Значит, Око Митры? Что думала по этому поводу Красотка? У нее по любому поводу было свое, вполне безумное мнение…
Ответить Циклоп не успел.
— …особенно насчет мясных блюд, — продолжил Симон, взмахнув кубком. Вино залило магу одежду. — О-о! Свинина на углях, с базиликом и розмарином! В шаммамском соусе… Соус — это главное. Перец следует уравновесить медом, но без фанатизма. Избыток черного сегентаррского сушит рот. Зато равийский жгучий… Знаешь, почему меня прозвали Пламенным? Я обожаю все острое. Кстати…
Старец в растерянности умолк — похоже, забыл, что хотел сказать. Моргая, уставился на Циклопа в ожидании подсказки, и сын Черной Вдовы понял, что впервые смотрит на мага с жалостью. Несмотря на лихорадочную бодрость — а может, благодаря ей — старец выглядел дряхлым, как трухлявый пень.
— Ты говорил о перце.
— Воистину! — Симон воздел перст к потолку.
Требовательный стук дверного молотка прервал его. Били так, словно за гостями гналась стая волков-людоедов. Маг выскочил из кресла, как бес из механической шкатулки — и с прытью юнца удрал в прихожую. Стул, на котором сидел Циклоп, он опрокинул вместе с седоком. Бранясь шепотом, потирая ушибленный локоть, Циклоп кинулся следом: за старцем требовался глаз да глаз. В холле, ловко орудуя веником, отряхивал сапоги от снега Вульм. За ним горой громоздился Натан, увешанный сумками и вьюками. Вид у парня был огорченный донельзя. Он был уверен, что Тугодуму грустно коротать ночь в стойле конюшни, пустовавшей много лет, и даже охапка сена не спасет пони от тоски. Будь воля Натана, он взял бы верного друга в башню. А что? На первом этаже уйма пустых комнат…
— Перец купили? Много перца?!
— Перец? Симон, ты в своем уме?
— А ты, безумец?! Как приготовить жаркое без жгучего перца? Разумеется, если нам нужно жаркое, а не пресная дрянь…
— Перец есть, — успокоил мага Циклоп.
— Вперед, мои юные друзья! Калите котлы и сковороды! Разделывайте барана! Чистите репу и морковь! У нас есть масло? Без масла…
— И масло есть. Не волнуйся, Симон.
— Я? Волнуюсь?! Я — сама безмятежность. Я — благой Митра, спустившийся с небес! На кухню, соратники! Чистить, мыть и резать! Когда все будет готово, призовите меня. Я возглавлю наш поход…
— Делайте, как он велит, — вздохнул Циклоп.
Вульм крякнул с изумлением, но задавать лишних вопросов не стал. Циклоп был ему благодарен за чуткость. Натана погнали разгружаться; старец рысцой кинулся за парнем — проследить. Сбросив плащ на пол, Вульм придержал Циклопа за плечо:
— Что с ним?
— Временное помрачение. К утру отпустит. Что с диадемой?
— Готова.
Из кухни летел бодрый голос Симона: маг учил изменника стряпать. Вот и славно, подумал Циклоп. Будь Симон вменяем, я бы мечтать не мог о лучшем советчике. Но сейчас… Сопровождаемый Вульмом, он вернулся в кабинет. Под ложечкой сосал червячок страха. Если бы Красотка была жива… Чудовищем, умирающей женщиной, кем угодно — вся ответственность сейчас лежала бы на Инес ди Сальваре. Великая милость богов — чувствовать себя вторым, а лучше третьим, или триста третьим. В свое время, узнав об открытии сивилл, Красотка мечтала исследовать Янтарный грот. Слабая, считай, никакая магичка, она не имела равных в качестве настройщицы. Это клавикорды Ушедших, говорила она. Сумею ли я на них сыграть? — вряд ли. Но я узнаю, как они звучат, и почему. Поход в грот откладывался, всегда находились более важные дела; вся жизнь впереди, куда спешить — и вот однажды выяснилось, что жизнь скрутилась в кукиш, а Инес ди Сальваре больше не в силах покинуть башню, и даже сходить на горшок она может далеко не всегда…
Сунув лучину в камин, он зажег восковые свечи в канделябрах. Обождал, пока фитили разгорятся — и принял от Вульма футляр, обтянутый зеленым бархатом. Ювелир постарался на славу: диадема была, как новенькая. Извлекая янтарное яйцо из хранилища, Циклоп боялся, что оправа Ока Митры не примет дитя грота. Зря переживал: яйцо легло в розетку, как влитое. Металл был мягкий, силы пальцев вполне хватило, чтобы подогнуть лепестки.
Отлично. И даже не шатается…
В дверях кашлянул Вульм. Циклоп едва успел сунуть диадему в футляр. Футляр лег на каминную полку, которую Симон успел рассмотреть со всех сторон и, похоже, утратил к ней интерес. Известное правило: хочешь что-то спрятать — положи на самое видное место.
— А вот и я, друзья мои! Пока мальчик трудится, предлагаю насладиться этим чудесным вином. В предвкушении, так сказать… Кстати, что это за вино? Я, признаться, запамятовал…
— Эсурийское, — вздохнул Циклоп.
— Ну конечно! Как раз хотел сказать. Ты просто меня опередил…
С лестницы послышался отдаленный грохот.
— Кто бы это мог быть? — съязвил Вульм.
Старец забеспокоился:
— Мальчик! Он сломает себе шею!
— Он сломает перила, — возразил Вульм. — И ступени. И всю башню от крыши до фундамента. В остальном Натан — славный парень, если не считать слабоумия. Я еще не рассказывал, как он спасал меня от врагов?

4.

Натан еле избавился от приставучего старца.
Здыхался, говорил отец. Когда к отцу приходил дядька Фурц, пьяный до изумления, желая душевной беседы — например, о том, что у королей в штанах — отец поначалу слушал. Но скоро без лишних слов вскидывал Фурца на плечо, нес в дядькину хибару, сдавал на руки Фурчихе, драчливой злюке, вытирал лоб рукавом — и орал на всю улицу: «Здыхался!» Малыш Танни хохотал от восторга. Мечтал, чтобы дядька Фурц пришел завтра. Натан-взрослый мечтал, чтобы вернулся отец. О, не для того, чтобы вскинуть Симона Остихароса на плечо, унести за тридевять земель! Натан-взрослый оторвал бы от земли дюжину старцев, особенно теперь, когда рука Симона стала легче перышка. Это было так же просто, как старцу — превратить дерзкого в горстку пепла. В отце изменник нуждался, как тонущий — в воздухе.
На берегу и не замечал, что дышит.
Трудно жить сиротой, вздохнул Натан. Все время хочется к кому-нибудь прилепиться. Ты прилепишься, а он горячей печки. Холодней льда. Весь в шипах. Забудь, дурень, о возвращении отца. Отец умер на брусчатке мостовой. Вернется мертвяк, синий, в запекшейся крови. Постучится в дом: звали? То-то же…
Бросив Симона на кухне — колдовать над соусом, который маг звал венцом своего искусства — парень на цыпочках поднялся по лестнице на четвертый этаж. Места, где лекарский нож отсек пальцы от ступни, ороговели, утратили чувствительность. Если не снимать катанок, и держаться за перила — проскользнешь тише мыши. Жуков, жрущих тени, он уже не боялся. Тень — пустяк, новая вырастет. Услышит Циклоп — вот где конец света.
«Эльза! Ждет…»
Прошлой ночью он, считай, не спал. Забывался тревожной дремой, вскакивал в холодном поту. Трижды, до одури боясь разбудить Циклопа, тащился наверх. Возможный побег Эльзы его не пугал. Дверь в спальню Натан еще с первого раза заложил древком от метлы. Нашел в кладовке, оборвал прутья; сломал древко через колено, чтоб было покороче… Потом чувствовал себя дважды изменником. Запер Эльзу! Словно тюремщик — узницу… А что делать? Она же ни рожна не соображает. Он оставил ей ночной горшок, так она терпела-терпела, и под утро навалила кучу у окна. Забилась в угол; небось, ждала, что он драться станет. Умоляя рассвет обождать, Натан принес в спальню ведро с водой, тряпку, поганый совок — и прибрал за сивиллой. Тыкал пальцем в горшок, объяснял: зачем. Эльза скулила, прятала лицо в колени. Раздеться она не догадалась, сидела в тулупе. Натан хорошо помнил, как взялся за ворот тулупа: «Жарко! Давай снимем…» — и острые зубы вцепились ему в плечо. Он чуть не отвесил Эльзе подзатыльник. Вот ведь беда! Потная, красная, взопрела вся, а кусается. Он хотел открыть окно, чтобы вонь выветрилась по холодку, но не понял, как это делается. Окно — дыра дырой, а зима бродит снаружи. Руку высунешь — раз-два, и отморозил. Обратно втянешь — теплынь…
«Я умолю Циклопа, — обещал он Эльзе. — Он оставит тебя для опытов. Ты не бойся. Он только с виду злой! Кормит, поит. От погромщиков защищает. Вульм тоже хороший. Колбасы мне купил, кожух новый… Ну, в грот водили. Так ведь не оставили в гроте! А могли бы…»
Эльза настороженно следила за ним. Из-под шапки блестели звериные, хитрые глаза. Врешь, читал Натан в ее взгляде. Тебя б, может, и оставили… Да кто ж тогда Симонову ручищу тащил бы? Вот сделаешься бесполезен, сразу кишки наружу.
«Точно, умолю. А нет, так уйдем. Мир большой…»
Ага, большой, без слов ответила Эльза. Будем скитаться: Натан-бугай и его собака. Ты меня приучишь на горшок ходить. Горшок-то с собой возьмем, тут не оставим? Ценная вещь… Ты б еще чего прихватил, а? Золотишка, камешков; в дороге каждый грош кстати…
Парень и не знал, что уснул, сидя на кровати. Что говорит во сне с самим собой. Что Эльза, выбравшись из угла, крадется мимо него к двери. Чудо подбросило Натана, не иначе. Успел, схватил за шкирку, оттащил назад. Эльза билась в его руках, как рыба в бредне. Изворачивалась, норовила выскользнуть, удрать из спальни. Натан прижал ее к себе, сдавил, не позволяя крикнуть. Багровая пелена накрыла рассудок. Сивилла захрипела, дыша часто-часто. Хрустнули ребра; парень опомнился, ослабил хватку. Упав на пол, Эльза на четвереньках отбежала прочь. И впрямь, собака, битая хозяином… Я пойду, сказал он. Вернусь, когда смогу. И с Циклопом поговорю.
Ты верь мне, ладно?
Дверь он запер по новой. Боялся, что Эльза поднимет шум, но обошлось. Сивилла молчала. Когда Вульм приказал собираться в город, Натан даже обрадовался. Стыдной такой, гаденькой радостью. Перед уходом метлу из дверной ручки вытащил. Ну, почти вытащил. Краешек оставил, для виду. Если подергать вполсилы — вроде бы заперто. Если с душой рвануть, древко выпадет. А если со всего маху приложиться — распахнется дверь настежь. В городе представлялось: вырвется Эльза, схватят ее Циклоп с Симоном, решат, что тайком в башню пробралась… Дальше воображение Натана пасовало. Что сделают с сивиллой маги? Выгонят, наверное. В тычки. Или продержат взаперти до возвращения Вульма, а Натан скажет, что знать не знает, не ведает… От таких картин парень багровел вареным раком. Словно всю ночь провел в спальне, не снимая тулупа. Гад ты, бранил он себя. Ядовитый гад! Ты упросишь Циклопа, а нет, так сбежишь с бедняжкой Эльзой…
Измученный сомнениями, он и сам не понял, как кинулся в драку — там, в переулке. Ярость свалилась с неба, оглушила, ошпарила кипятком. Бывает ли такая ярость? Крылатая, клювастая. Пожар, мор, война — в каждом перышке. Я бы их убил, вздрогнул Натан. Ногами растоптал бы. Задержись ярость еще на миг — точно, убил бы. Или они меня. Я ж хуже волка был. Я что, Вульма защищал? — нет, я смех ихний слышать не мог. Мне эти хихоньки — нож острый. Вот и Эльзу, когда ловил, чуть не раздавил. Надо прощения попросить. И за ребра, и за мысли гадкие. Простит она меня, и пойду, Циклопу в ножки бухнусь…
Древко метлы торчало на прежнем месте. Радуясь, что Эльзе хватило ума сидеть тихо, парень вынул самодельный засов. Немного постоял, гоня страх. «Эй! — шепнул еле слышно. Заходить без спроса он стеснялся. Все-таки женщина. — Это я…» В спальне завозились. Натан взялся за ручку, соображая, что надо было еды захватить — и тут изнутри бросились на дверь: по-звериному, всем телом.
В глазах вспыхнули искры. Край дверной створки угадал Натану по лбу — хуже молота. Охнув, парень отступил назад, потерял равновесие — и кубарем загремел по лестнице, тщетно пытаясь ухватиться за перила. Жуки-светляки брызнули прочь. Натан кувыркался, больно бился о ступени плечом, боком, затылком. Хрустнул локоть, крыса-невидимка впилась в сустав остренькими зубками. Сломай шею, пискнула крыса. Сломай, балбес, прямо сейчас…
Мимо Натана вниз ринулся зверь.
Близость янтаря сводила Эльзу с ума, как близость мяса — умирающую от голода собаку. Она крепилась из последних сил. Боялась: схватят, раздавят в могучих объятиях. Но больше терпеть она не могла.

5.

— …на вас напали?! В городе прибавился десяток трупов?
— Нам ждать стражу? — обрадовался Симон. — Я сделаю еще соуса…
Вульм поймал деятельного старца за рукав:
— Не надо. Мы решили дело миром. Все живы-здоровы, стража прошла стороной.
И с раздражением добавил:
— Мой наниматель оказался излишне щепетильным…
Дверь с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель. В кабинет ворвался кудлатый вихрь. Снеся замешкавшегося Циклопа с ног, вихрь метнулся к каминной полке. Мужчинам почудилось, что от футляра, обитого зеленым бархатом, к вихрю протянулась янтарная струна — пронзительно звеня стаей комарья. Кто-то подкрутил колки, струна сократилась единым рывком, и вихрь вобрал футляр в себя. Кривые когти вцепились в крышку, рванули, портя бархат. Защелка сломалась, хрустнув с тихой жалобой. Футляр открылся, пламя свечей блеснуло на металле оправы. Солнечным зайчиком мигнул янтарь. Незваный гость ухитрился поймать диадему в воздухе. Замер, с вожделением прикипев взглядом к драгоценности. Космы волос торчат из-под шапки, кошлатится ворот тулупа; груда тряпья — теплые поддевки, шали, меховая накидка… Грязные пальцы, в коросте, с траурной каймой под обломанными ногтями. Левая щека — багровое месиво. Из-под мясной рванины, едва схватившейся коркой, сочится сукровица.
И тяжкий, кислый запах тела — медвежья вонь берлоги.
Женщина, с изумлением догадался Циклоп. Светлая Иштар! Откуда в башне женщина? Он сидел на полу, протирая глаза. Око Митры, как обычно, скрывала кожаная повязка. Но чудилось: и оно моргает от удивления. Из опрокинутой бутыли, булькая, вытекали остатки вина. Благородный напиток тщетно пытался освежить воздух в кабинете. Штаны Циклопа промокли насквозь. Вульм шагнул к окну, на сухое, уйдя с линии, соединявшей гостью и Симона. Мало ли, что взбредет в башку ополоумевшему магу? Ладонь сегентаррца поглаживала рукоять кинжала. И Вульм, и Циклоп медлили, глядя, как старец встает навстречу безобразной уродке.
— Дитя мое, вы голодны? Знаете, что у нас на ужин?
Маг заговорщицки подмигнул женщине. Та в ответ оскалилась. При должном воображении оскал мог бы сойти за улыбку. Так смеются маски ригийских жрецов, когда жрецы склоняются над жертвой с вырванным сердцем. Женщина тряхнула головой, сбрасывая шапку; медленно, торжествуя, вознесла диадему над собой. Так коронуют монархов. Обруч лег на копну спутанных, слипшихся кудрей. Уродка потянула диадему ниже, колечками намотала волосы на металл, чтоб лучше держалось. Янтарное яйцо умерило блеск: желток, запекшийся на сковороде. Миг, и в глазах женщины возникло осмысленное выражение. Лицо ее исказила гримаса страдания и боли. Из горла вырвался стон, похожий на конский всхрап. Ручейки слез потекли по щекам, здоровой и изуродованной.
— Перец? — с сочувствием спросил маг. — Изжога от острого?
В дверях шмыгнули носом. Из-за косяка, воровато сутулясь, выглянул Натан. Вид у парня был — краше в гроб кладут. На лбу вспухла здоровенная шишка. Скула превратилась в могучий кровоподтек. Правую руку парень баюкал, как младенца. Казалось, Симонова каменная зараза перекинулась на изменника. Несмотря на все это, Натан был готов в любую минуту сорваться с места — и бежать что есть мочи, на край света.
Без тебя тут не обошлось, подумал Циклоп.
— Где я? Кха-к…
Женщина закашлялась; с трудом прочистила горло.
— Как я здесь оказалась?
— Это я у вас хочу спросить, — Циклоп поднялся с пола, растирая ушибленное плечо. — Кто вы такая? Что вы делаете в моей башне?!
— Я…
— Вы воровка? Вас подослали?!
— Я не воровка! Меня зовут Эльза. Эльза Фриних. Я…
Женщина осеклась. Взгляд ее метался затравленным зверем, не зная, кого выбрать в собеседники. Она сгорала со стыда, чуя собственный запах. Разверзнись земля, поглоти несчастную — Эльза Фриних, последняя сивилла Тер-Тесета, приняла бы смерть с радостью.
— Это госпожа Эльза! Сивилла! Я рассказывал…
— Танни?!
— Ага! Это я, госпожа Эльза…
— Позвольте представиться: Симон Остихарос, маг из Равии. Сударыня, вы оказали нам честь, присоединившись к сугубо мужской компании. Надеюсь, вы… Ты здесь, нерадивый отрок?! Кто позволил тебе покинуть кухню? Бросить на произвол судьбы наш ужин? Ты заслуживаешь казни…
— Я… н-ну, я…
И раньше не слишком бойкий на язык, Натан с перепугу начал заикаться. Загородил дверной проем, уперся в пол ногами-колодами, словно желая пустить корни.
— Ты еще здесь?!
Парень шагнул в кабинет. Так восходят на эшафот; так бросаются с обрыва. Даже старец умолк, воззрившись на изменника.
— Виноват, — хриплым басом произнес Натан. Лицо его побагровело, на лбу выступили капли пота. Оба глаза, и зрячий, и слепой, блестели слюдяными окошками. — Казните, чего там. Я ее привел. Прятал наверху, в спальне. Она умом трёхнутая была… Простите, госпожа Эльза. Теперь-то вы оклемались, хвала Митре!
— В спальне? — заорал Циклоп. — В спальне Красотки?!
— Ага…
— Сукин ты сын! И ты молчал?
— Я хотел сказать. Только боялся. Боялся, вы не разрешите ей остаться. Она ведь дура дурой была… на пол гадила, кусалась…
Сивилла ахнула. Закрыла лицо руками.
— Это не вы были, госпожа. Это безумие ваше. Нечего стыдиться, любой бы на вашем месте… Я надеялся, вас для опытов возьмут. Меня же взяли? А я хуже вас, я в сто раз хуже…
— А если бы я отказал? — спросил Циклоп.
— Я бы убежал. С ней.
— А уговор?
— Я бы вас предал, господин Циклоп.
— Что мне теперь с тобой делать, изменник? Запечь в остром соусе?
Натан вжал голову в плечи.
— Человечину запекают в сливах, — ворчливо буркнул маг. — Перец делает ее жесткой. У нас есть сливы?
— Можете в сливах, — парень говорил медленно, натужно, будто воз тащил. — Можете с перцем. Я согласный. Ее оставьте, и жрите меня на здоровье…
— Тебя-то сожрем, — оборвал его Циклоп. — Небось, не подавимся. Ты мне другое скажи, хитрец Натан… Зачем мне воровка?
— Прекратите! Вы лжец!
Бешено сверкнув глазами, Эльза выпрямилась. Горящая от боли щека, короста на руках, постыдная вонь, исходящая от тела, провал в памяти, чужие люди вокруг — все утратило значение. Остались гнев и обида. Ее обвинили в воровстве!
— Я лжец? С помощью вашего сообщника вы проникли в башню. Ночью прятались в спальне покойной хозяйки башни. Лелея коварные замыслы…
— Как вам не стыдно оскорблять меня?
— …ворвались в кабинет, снесли меня с ног, украли диадему…
— Какую диадему?!
— Ту, что у вас на голове.
Продолжая жечь Циклопа взглядом — будь на ее месте Симон Пламенный, от сына Черной Вдовы осталась бы кучка пепла — сивилла подняла руки. Пальцы наткнулись на узорное плетение из металла.
— Святой Митра! Это ваше?
— Нет, это само выросло. Пока вы спали.
— Вы… вы подбросили мне…
— Воровка! Еще и юлит…
— Я никогда… в жизни… Подавитесь!
Сорвав диадему, сивилла швырнула ее в лицо Циклопу. Для женщины бросок оказался на удивление точен. Циклоп едва успел поймать драгоценность, спасая себя от увечий. Вслед снаряду ударил вой разъяренной кошки. Комок свирепости — клыки и когти — метнулся к Циклопу. Все человеческое слетело с Эльзы — осенней листвой под натиском бури, птичьей стаей от грохота трещоток. Дикая тварь метила в горло, но промахнулась. Циклоп упал, закрывая диадему собственным телом; сивилла навалилась сверху, выцарапывая заветную добычу. В следующий миг жестокий пинок Вульма сбросил Эльзу с сына Черной Вдовы. Откатившись в сторону, она ударилась плечом о край каминной решетки — и с ловкостью площадного акробата вскочила на ноги. В глотке женщины клокотало рычание. Куча одежек, громоздкий тулуп — Эльза словно родилась во всем этом. В Вульме ей виделся самый опасный враг, с которым надо разделаться в первую очередь.
В кресле аплодировал старый маг, радуясь, как ребенок.
Кулак Вульма впечатался в скулу Эльзы, вернув сивиллу на пол. Лязгнули зубы, женщина истошно завизжала. Вульм прыгнул следом, не давая сивилле опомниться, топча ее сапогами. Это напоминало танец. Тулуп и поддевки большей частью гасили удары, но визг не прекращался ни на миг. Упал столик, зазвенел поднос с ломтиками сыра; раскатились по углам серебряные кубки…
— Какой темперамент! — восхитился старец.
— Не надо! Не убивайте ее!
— Стоять!
Рык Циклопа превратил Натана в камень.
Груда тряпья копошилась у камина. Последний удар Вульма угодил сивилле в голову. Движения Эльзы сделались вялыми, бессмысленными. Сегентаррец упал рядом на колени, прижал сивиллу к полу, завернул ей руки за спину — до хруста. Эльза жалобно заскулила — и затихла, покорившись своей участи. Вульм принялся умело вязать ей запястья. Откуда он успел извлечь ремешок сыромятной кожи, осталось загадкой.
Циклоп задумчиво вертел в руках диадему.
— Что и требовалось доказать, — с удовлетворением сообщил он. — Два состояния. Зверь без янтаря, человек с янтарем. Ах, сивиллы, бедные мошки… Так влипнуть в Янтарный грот! Надо будет приручить зверную ипостась. Иначе она рано или поздно перегрызет нам глотки. Если по совести, человек мне нравится больше…
С нежностью, которую трудно было ждать от сына Черной Вдовы, он надел диадему на голову Эльзы. Скулеж возобновился, и сразу же сменился жалобными всхлипами. Избитая, связанная, лишенная надежды, сивилла плакала навзрыд — реквием всему, что составляло ее жизнь.
— Я не воровка… я… не воровка…
Циклоп присел на корточки, тронул Эльзу за плечо. Сивилла сжалась в ожидании нового удара. Нет, Циклоп лишь похлопал ее, будто пони, успокаивая — и убрал руку.
— Ты не воровка, — сказал Циклоп мягким, дружеским тоном. — Все в порядке. Тебя никто не обидит. Сейчас я тебя развяжу. Ты не станешь драться?
— Я…
Эльза подняла голову. Увидела на носу и подбородке Циклопа кровоточащие царапины от ногтей — и содрогнулась. Губы женщины затряслись:
— Это я?
— Все в порядке, — повторил Циклоп. — Только пообещай мне, что ты не снимешь диадему без моего приказа. В постели, в лохани с горячей водой; в отхожем месте. Нигде, ни за что. Если диадема случайно упадет, ты схватишь ее быстрее молнии. И вернешь на прежнее место. Обещаешь?
— Диадема? Я отдала ее вам…
— Диадема у тебя на голове. Считай, что я одолжил ее тебе. На время. Ты будешь носить ее день и ночь, пока я не разрешу снять. Хорошо?
«Ты сумасшедший, — читалось в глазах женщины. — Я тебя боюсь. Но у меня нет выбора.»
— Хорошо. Я буду ее носить.
— Вот и замечательно…
Не глядя, Циклоп протянул руку, и Вульм вложил ему в ладонь рукоять своего кинжала. Острое лезвие быстро справилось с путами.
— Ты свободна. И помни: ни в коем случае…
— Диадема, — кивнула сивилла. — Я помню.
Она попыталась встать. Качнулась, едва не упав. Циклоп поддержал ее, жадно всматриваясь в лицо Эльзы. Он ждал, и дождался. Лицо менялось, освещенное янтарным солнцем. Желтели, рассасываясь, синяки; сходили отеки. Гнойная сукровица перестала сочиться из-под затвердевшего струпа на щеке…
— Душечка! — всполошился Симон. Резвей юноши маг взлетел с кресла: — Вам необходим отдых. Умоляю, соблаговолите… С радостью уступаю очаровательной… Может быть, вина?
Спустя мгновение Эльза уже спала, свернувшись клубком.

6.

— Говоришь, тебя пытались убить? В городе?
— Убить? — Вульм пожал плечами. — Вряд ли. Предупреждали…
Циклоп прошелся по разгромленному кабинету. Вино подсохло, в липкой жиже оставались следы от башмаков. Подошвы чавкали, радуясь угощению. Наблюдая за ним, Вульм вспомнил, как в первый же день, отправляя к Амброзу воробья, признался Циклопу с Симоном, что взял подряд на слежку. Он ждал скандала, обвинений, угроз; полагал, что наглого соглядатая без промедления выпрут из башни в три шеи… «Следи, — отмахнулся Циклоп. — Делать тебе больше нечего…» А старый маг и вовсе скорчил такую гримасу, что у Вульма пропала всяческая охота развивать эту тему.
— Амброз полагал, что тебя убьют.
— Меня пометили углем. Я оправдался.
— Амброз не мог знать, что ты оправдаешься. Ты для него — послание, отправленное разным людям. А твоя смерть — письмо, адресованное Симону и мне. Пути Амброза Держидерево извилисты, как пути корней в земле.
— И что же Амброз хотел написать моей кровью?
— Вы переманили моего соглядатая, сказал Амброз. Вы уничтожили Янтарный грот. С первого раза, уйдя из пещеры живыми. Вы знали, что делаете. Я не верю в случай и в стечение обстоятельств. Вы знали и скрыли это от меня, несмотря на королевский приказ. Я оскорблен, сказал Амброз.
— Ну, допустим, — с сомнением бросил Вульм.
— Смерть моего соглядатая — знак того, что я не остановлюсь ни перед чем. Для начала с доски ушла самая никчемная, самая слабая фигура…
Скрутив кукиш, Вульм ткнул им в нос Циклопу.
— Для Амброза ты — пустое место. Дешевле пролитого вина, — наклонившись, Циклоп мазнул пальцем по полу. — Иное дело — Симон…
Вульм ждал, когда услышит продолжение: «…и я».
Не дождался.
— Амброз в гневе. Когда он разъярен, он действует холодно и взвешенно. Однажды он погорячился, и получил урок на всю жизнь. Больше он не повторит такой ошибки. Но если он узнает, что в нашем распоряжении имеется не только последний изменник…
Циклоп указал на Эльзу, прикорнувшую в кресле. Уступив даме свое место, Симон велел изменнику притащить второе кресло — и тоже задремал, смешно похрапывая. Между ними, словно пес, охраняющий сон хозяев, на циновке сидел Натан. Парень чудом втиснулся в узкий промежуток между креслами, и теперь боялся пошевелиться.
— Последняя сивилла, — кивнул Вульм.
— По-моему, король сожалеет о своей опрометчивости. Обитель разрушена, сивиллы погибли. Оставит ли Ринальдо последнюю сивиллу нам, как оставил изменника? Не думаю. Отдай мы сивиллу без диадемы — мы отдадим животное, и вскоре оно погибнет. Отдай мы сивиллу с диадемой…
Циклоп замолчал. Было ясно, что диадему он не отдаст даже светлой Иштар, обратись богиня к нему с нижайшими просьбами.
— Смешно, — наконец сказал он. — Все повторяется. Чумовой звереныш врывается в кабинет, хватает диадему без спросу… У судьбы завидное чувство юмора. Я бы со спокойным сердцем выгнал Эльзу на мороз. Или отправил бы в королевский дворец. Без диадемы; грязной, шелудивой собакой… Веришь? Ладно, молчи. Я не сделаю этого. Как ты думаешь, почему?
— Милосердие? — предположил Вульм.
— Нет.
— Выгода?
— В данный момент — нет.
— Любовь с первого взгляда?
Циклоп не принял шутки.
— Я плачу долги, — тихо сказал он. — Вот и все. Долги мертвому чудовищу. Двадцать лет назад Инес ди Сальваре пощадила глупого крысенка. Чудовища всегда были добры ко мне. Впрочем, Красотка еще не знала, что умрет чудовищем. А я не знал, что буду кому-то рассказывать историю сына Черной Вдовы…

Глава восьмая
Принц тварей

1.

Рекой кровавой плыл корабль-дракон,
По берегам — рычащие берлоги.
Я заходил в чугунные чертоги,
Я знал объятья змеехвостых жен.
Теперь же — осеклись во тьму дороги,
И я лучом рассвета озарен.
Роберт Говард

…ночь мальчик провел в лесу, в развилке могучего дуба. Шершавая кора, впитавшая за день тепло солнца, была на ощупь приятнее влажного камня темницы. Мысли путались от усталости, веки слипались, и очень скоро Краш провалился в забытье. Во сне его завертел водоворот недавних событий. Свет фонаря в руке Вульма, колдун с зашитыми губами; оживает статуя демона, пальцы сжимают рукоять кинжала, в лицо брызжет горячая кровь… Сквозь хаос видений в сон полз вкрадчивый, настойчивый шепот: «Око Митры!.. возвращайся-а-а…»
Черная Вдова звала приемного сына.
Он проснулся среди ночи. Дернулся, едва не свалившись с дерева, судорожно вцепился в толстый сук. Сердце колотилось в груди, как бешеное. Крашу казалось, что стук его слышен на лиги вокруг. В чаще ухнул филин, в ответ издалека долетел вой волков. Рысь, подумал мальчик. От нее не спасет высокое убежище. Лоб покрылся холодной испариной. Краш дрожал, и виной тому была не ночная прохлада. Лес, погруженный во мрак, жил своей жизнью. Шептались деревья под ветром. Шуршала звериная мелюзга, перебегая от одного эфемерного укрытия к другому. Над головой раздалось хлопанье крыльев. Пронзительно вскрикнула птица. Рядом, обвивая ветку, заструилась чешуйчатая лента. Замерла, стрельнула раздвоенным язычком — и скользнула прочь.
«Мне нечего бояться! — Краш перевел дух. — Я выжил в Шаннуране! Я пил молоко Черной Вдовы. У меня есть кинжал, которым я убил взрослого а'шури! Что мне жалкая плешивая рысь?»
Несмотря на все доводы, дрожь не унималась. Уши ловили каждый звук, каждый шорох. В конце концов он задремал, но сон его был чуток. Ни свет ни заря, разбитый и хмурый, до крови ободрав колени, мальчик сполз с дерева — и побрел куда глаза глядят. Надо найти Вульма, который оставил его умирать. Найти, убить и забрать Око Митры. О том, что ребенок — не соперник взрослому воину, Краш не задумывался. Ах, да, вспомнил он. Я собирался отыскать могучего волшебника и напроситься к нему в ученики! Хорошая идея. Я вполне могу искать Вульма и подходящего волшебника одновременно. Краш приободрился. Лес поредел, впереди возник крутой берег реки. По краю вилась укатанная дорога. Лучи восходящего солнца слепили глаза, привыкшие к темноте. От голода сводило живот. Отчаянно моргая, плача от рези под веками, он сослепу угодил в цепкие объятия ежевики. Колючки — это беда, но спелые, иссиня-черные ягоды… Перемазанный сладким соком, он выбрался из зарослей. При помощи кинжала соорудил пояс из лыка и берестяной туесок, куда сложил оброненные Вульмом драгоценности: два изумруда и золотую цепочку. Привесив туесок к поясу, спустился к реке. Утолил жажду, умылся; смыл с клинка следы крови.
Сунув кинжал за пояс, Краш решил, что имеет вид независимый и даже воинственный.
До трактира он добрался к вечеру, когда солнце коснулось снежной вершины Герагаса. В брюхе урчало. Саднили сбитые ноги. Дверь бревенчатого, похожего на жабу строения, была распахнута — в первую очередь, чтобы выветривался чад. Крыша из теса поросла мхом, над трубой курился дымок. У коновязи жевали сено две лошади. Казалось, трактир стоит здесь от сотворения мира.
Краш заковылял ко входу.
Низкий потолок затянуло копотью. К центральной балке подвесили колесо от телеги. На ободе чадила полудюжина свечей. Но даже такая роскошь не привлекала в трактир толпы народу: два мрачных бородача, да тощий парень в углу. Бородачи смахивали на братьев-разбойников, а парень, хлебавший из глиняной миски — на бродячего музыканта. Точно, вон и лютня у стены примостилась.
Трактирщик в засаленном фартуке встал на пути:
— Чего тебе, малец?
— Ужин! И переночевать.
— Деньги есть?
— Есть.
— Покажь.
Краш с опаской покосился на бородачей, но те пренебрегли мальчишкой. Тогда он сунул руку в туесок, нащупав цепочку. Золотые звенья масляно блеснули, ловя огонь свечей.
— Золото? — трактирщик понизил голос.
— Ага!
— Спер? У кого?
— Я не вор.
— Дай гляну. Фальшивая?
Выпускать цепочку из рук не хотелось. Но куда денешься? Заартачишься — трактирщик решит, что фальшивка, и прогонит взашей.
— Ты гляди… Настоящая. Чего за нее хочешь?
— Ужин, ночлег… еды в дорогу… И сапоги!
— Идет, — без торговли согласился трактирщик, и Краш понял, что продешевил. — Садись, сейчас жрать принесу.
Цепочка исчезла в кармане фартука. Угрюмое лицо трактирщика подобрело. На изрезанном ножами столе возникли две миски, с жарким и бобовой кашей, лепешка и кружка пива. Пиво Крашу не понравилось. Он хотел спросить воды, но раздумал. Сопляка, который даже пива не пьет, нигде не примут всерьез. Сделав второй глоток, больше первого, он накинулся на еду. Мясо… ыгх-х-х! — горячущее! И каша… Миски пустели с пугающей быстротой. Кружка — еще быстрее. Живот отяжелел, голова сделалась звонкой, как бубен. Мысли в ней бродили самые радужные. Все будет хорошо. Он выучится на волшебника, отыщет гада-Вульма… Может, мама до сих пор жива? Он вернет Черной Вдове драгоценное Око Митры, а за это а'шури отпустят маму…
Потянуло на двор.
Выбираясь из-за стола, он растянулся на полу. Устал, наверное. Ничего, облегчимся — и спать. Под крышей, как человек. На свежем воздухе закружилась голова. Краш три раза упал; поднимаясь, дивился собственной неуклюжести. Где тут нужник? Не в силах терпеть, он уперся рукой в столб коновязи, и с облегчением зажурчал. Потом хотел вернуться в трактир, даже двинулся на манящий огонек. Но огонь отдалялся, пока не исчез.
Тьма сгустилась, и Краш увяз в ней.

* * *

Очнулся он от поцелуев солнца. Застонал, заворочался, прячась от жгучих лучей. В мозгу бушевал пожар, выжигая голову изнутри. Открыв глаза, мальчик с воплем зажмурился. От пляски багряных кругов накатила тошнота. Краш лежал в придорожной канаве — по счастью, сухой в это время года. Приподнявшись, он с усилием сел. Сволочное пиво! Сейчас он вернется в трактир, заберет обещанную еду, сапоги… Может, купить лошадь? У него остались изумруды…
Туесок на поясе был пуст, как скорлупа выеденного яйца. И кинжал пропал. Бородачи ограбили, больше некому. Или трактирщик! Подмешал дурману в пиво, обобрал доверчивого гостя и бросил в канаве. Сунешься обратно — рассмеется в лицо. Сапоги? Какие сапоги?! Пойди, проспись, дурила!
С трудом Краш поднялся на ноги. Кулаки, вместо того, чтобы лупить в кровь гада-трактирщика, размазывали по лицу слезы — бессильные, злые. Прихрамывая, мальчик заковылял прочь от злополучного трактира.
Он брел на север.
Питался Краш ягодами, грибами, дикими сливами. Собирал орехи, суком-рогулькой выкапывал корни «земляной груши». Однажды придушил кролика, запутавшегося в чужом силке. Орудуя острым камнем, глотал сырое мясо — давясь, кашляя, боясь, что объявится ловец. Потом сутки маялся животом. К вечеру сворачивал с тракта, ночуя в лесу или роще. Спал на деревьях, но с закатом начало подмораживать. Проведя две ночи без сна, дрожа от холода, Краш плюнул на страх перед волками. В ворохе багряно-золотых листьев, пахнущих терпкой горечью, спалось не в пример теплее. Главное, соорудить «ложе» из сухой коры — иначе земля все тепло из тела высосет.
Хорошо ночевалось в стогу. Жаль, стога попадались редко.
Зарядили дожди — унылые, как похороны. Дорога раскисла, в самой густой чаще даже мышь не нашла бы сухого уголка. В деревнях мальчика встречали — хуже некуда. Изредка разрешали спрятаться в хлеву или в сарае с прохудившейся крышей. Подавали скудно, чаще без затей гнали прочь. Местная ребятня улюлюкала вслед, бросала в спину комья грязи. Собаки были добрее — облаивали, но близко не подходили.
«Надо идти в город. Маги в городах живут…»
Дальше мысли сворачивали в накатанную колею. Кто возьмет в ученики вонючего, худого, как скелет, оборванца? Чтобы глянуться магу, надо подобающе  выглядеть. Отец любил это слово: «подобающе ». Нужна приличная одежда. Да где ж ее взять — приличную? Тряпьем бы разжиться… Украсть? Поймают, изобьют, правую руку топором отрубят. Или в темницу бросят. В темницу — оно бы и неплохо. Крыша над головой, кормят… К темноте он привычный. Черная Вдова о нем заботилась, вылизывала. А люди — хуже тварей…
Мальчик не чувствовал коченеющих ног. Не замечал снежинок, срывавшихся из низких, набрякших туч. С упорством одержимого он шел на север. Зачем? Спроси кто — Краш не смог бы ответить.

* * *

Шагнув за околицу, он с ясностью смертника, взошедшего на эшафот, понял: эта деревня — последняя на его пути. Если и здесь не приютят, не бросят кусок хлеба — он ляжет, где стоит, и замерзнет.
Может, оно и к лучшему?
Закрыть глаза — и ждать, пока вечная тьма не сомкнется вокруг. Кто встретит Краша на том берегу Хавсалы, реки царства мертвых? Мать с отцом? Черная Вдова? Он не исполнил волю королевы Шаннурана, не вернул ей украденное…
Тяжесть чужого взгляда придавила к земле. Краш с трудом заставил себя обернуться. Суставы скрипнули несмазанными ступицами колес. От ближайшего дома на мальчика глядел медведь. Огромный, кудлатый, в косматой, с проплешинами шубе. Шапку медведь надвинул на самые брови.
«Прогонит», — безнадежно подумал Краш.
— Пустите… погреться…
Медведь молчал.
— Холодно…
Медведь засопел, высморкался под ноги:
— Убирайся! Ишь, проглот…
Краш еле разобрал, что ему сказали. Но главное уразумел — гонят.
За слюдяным окошком мелькнула тень. Раздался женский голос: мужчину окликнули из дома. Бородач засуетился, сделавшись меньше ростом, оглянулся на Краша — и шмыгнул в двери. Не медведь — нашкодивший пес. Замычала корова, пахнуло свежим хлебом. Живот у Краша прилип к спине, в глазах заплясали искры. Как зверь, жадно раздувая ноздри, он сделал шаг вперед. В доме спорили. Женщина распекала мужчину на все корки. Но для Краша сейчас существовал лишь хлеб. Ноги подкашивались, он боялся упасть, не дотянувшись…
Хлопнула дверь.
— Эй! Иди сюда, значит… Эй, ты чего?
Мерзлая земля качнулась навстречу, норовя ударить в лицо.
Но медвежьи лапы успели раньше.
Три дня Краш отъедался. Просяную кашу — едва сдобренную салом, похожую на комок сероватого речного песка — уплетал со свистом, аж за ушами трещало. Он бы и добавки попросил, но не решался. Кислая капуста, бобы; один раз даже мяса дали… Краш ел и спал: набивал брюхо — и проваливался в блаженное забытье. Иногда, просыпаясь, он видел рядом мелкую девчушку — младшую в приютившем его семействе.
— А я знаю, кто ты! — заговорщицки сообщала девчушка. — Ты — принц!
— Какой принц? — шепотом спрашивал Краш.
— Какой, какой… Убёглый.
Она прикладывала пальчик к губам — тайна, мол! — и удирала.
Поначалу Краш думал, что девчушка ему мерещится. Он плохо различал грань между сном и явью, до судорог боясь проснуться — и обнаружить себя замерзающим в лесу под корягой.
— Ты — принц!
— И ничего я не принц, — буркнул Краш.
Вставая с лавки, где ему кинули ворох тряпья, он едва не угодил ногой в отхожую лохань.
— Принц!
— С чего взяла, дуреха?
— Мне бабушка рассказывала!
— Про меня?
— Про принца. На ихнее королевство напали враги, всех ножами убили… А принц сбежал. Он потом долго ски… ска… скотался?
— Скитался?
Слово было из благородных. Краш знал его от отца, в молодости служившего телохранителем у лорда Плимута.
— Скитался! — девочка от радости захлопала в ладоши. — Он был голодненький, его вши кушали… Тебя как зовут?
— Краш.
— А я — Хельга.
— Что там дальше было с твоим принцем?
— Он выучил язык зверей, собрал армию из волков-медведей — и всех победил. Вернулся в замок, стал королем и женился на самой красивой принцессе. Вот!
— Сказка… — с разочарованием протянул Краш.
— И ничего не сказка! Это ты нарочно так говоришь! — подмигнула ему Хельга. — Не бойся, я никому не скажу…
— Эй, прынц! Очухался?
В дверях горницы стояла хозяйка.
— Ага…
— Тогда делом займись. Воды натаскай, что ли…
— Я… я все сделаю!
Дают работу? Значит — не прогонят!
Будь Краш в горнице один — заплакал бы от счастья.

* * *

…зима таилась в засаде, укрывшись за крепостной стеной гор. Ее дозорный — студеный ветер с севера — несся над трактом, сворачивая в деревни. Волчьей стаей завывал он в проулках меж домами, демоном хохотал в печных трубах. Земля промерзла до звона, черные ветви деревьев на фоне белесого, выморочного неба смотрелись рунами заклинаний.
Все изменилось в одну ночь. Наутро деревня проснулась, укрытая искрящимся, пушистым одеялом. Мир перестал напоминать задубевшую дерюгу: зима позаботилась о том, чтобы прикрыть наготу своих владений. Пробираясь к колодцу, по пояс увязая в сугробах, Краш улыбался. Что зимняя стужа тому, у кого есть крыша над головой! В хлеву, куда он перебрался ночевать, тепло, а к запаху навоза Краш был равнодушен.
Деревенские приняли мальчика легко. Смотрели с сочувствием, перешептывались за спиной. Отводили взгляды, если Краш оборачивался невпопад. Жалеют, думал он. Небось, хозяйка рассказала. Что у меня семью убили и дом сожгли.
О подземельях Шаннурана Краш благоразумно умолчал.
Дни тянулись за днями, похожие друг на друга, как близнецы. Прошлое блекло, растворялось в тумане. Крашу казалось, что он живет здесь с рождения. Черная Вдова покинула его сны, зов ее ослабел и нечасто тревожил Краша, поднимая среди ночи. Вначале он собирался, когда потеплеет, вновь отправиться в путь. Но чем дальше, тем реже вспоминал мальчик о своем намерении.
Весна, взломав лед на реке, не отозвалась в его пятках зудом странствий.

* * *

За ним пришли на закате.
«Что? Чего вам…» — забормотал Краш, выпутываясь из соломы, служившей ему постелью. Сонный, всклокоченный, он сперва не узнал женщину, которая встала на пороге хлева. Это была Бычиха, жена кузнеца. Зимой, узнав, что Бычиха — имя, а не прозвище, Краш очень удивился. Неужели ее родители с детства знали, какой громилой вырастет дочь? Рядом с женой даже кузнец, детина хоть куда, казался щуплым доходягой. Дородная красавица — жизненную силу в деревне ценили выше соболиных бровей и осиной талии — Бычиха относилась к мальчишке-приблуде с грубоватой лаской. Украдкой совала краюху хлеба, ломоть сала; подметив, что Краш, обнадеженный ее сердечностью, зачастил к кузнице — подарила гребень, вырезанный из липы, штаны с кожаной заплатой на заду…
Вот и сейчас она улыбалась.
Проснулись, заблеяли овцы. Хрюкнул в своем закуте годовалый кабанчик. Улыбка Бычихи проплыла сквозь гомон и вонь — светлая, безмятежная. Сильные пальцы сомкнулись на запястье Краша.
— Пойдем, — молча сказала Бычиха.
Мальчик не понял. Как можно говорить молча? А вот так, оказывается… Куда пойдем? Зачем? Ночь в воротах, идет на двор… Плотная, в мозолях, ладонь запечатала ему рот. Когда ладонь убралась, Краш с изумлением осознал, что не в силах произнести самое коротенькое слово. Вместо слов изо рта несся хриплый стон и взлаивание, похожее на собачье.
Онемел, с ужасом подумал он.
Снаружи ждали женщины. Все они были голые, как в бане. И Бычиха тоже, просто Краш спросонок, в сумерках, царящих в хлеву, не обратил на это внимания. Ловкие руки вцепились в Краша, лишая его одежды со сноровкой, выказывающей большой опыт. В мгновение ока исчезла куртка — дряхлая, латаная. Куртки было жалко до слез. Птицей-подранком улетела рубаха. Взмахивая холщовыми крыльями, за ней последовали штаны. Мальчик хотел крикнуть, что замерзнет, что на дворе — ранняя весна; он забился рыбой в бредне, и почувствовал, что ему жарко. Так жарко, что хоть в реку ныряй. Груди, ляжки, плечи, животы — вокруг вертелся горячий, потный, мясистый, остро пахнущий хоровод. В низу живота возникло странное томление. Но Бычиха не дала мальчишке и минуты на раздумья — пальцы кузнецовой жены сжали руку Краша, как тисками, и повлекли прочь от дома.
Они бежали, словно спасались от погони. Дюжина женщин и мальчик. Нагие, как при рождении; безмолвные, как после смерти. За рекой пылал закат. Багряные ленты подергивались сизой дымкой пепла, тускнели, надламывались, окалиной проваливались за небокрай. Тьма-хищница выскочила из засады, навалилась всей тушей; сопя и чавкая, она пожирала мир. В небе плясала луна, опившаяся дурмана. Задрав голову, спотыкаясь, Краш видел, как млечно-желтый диск выгрызал сам себя в середке, превращаясь в блин, траченый мышами, в узкий зазубренный серпик, чтобы снова разрастись в золотую монету; раз за разом, опять…
Запах женщин сводил мальчика с ума. Так пахла бы Черная Вдова, окажись она человеком, а не чудовищем. Мускус, пот, сладость и соль, и терпкость, от которой озноб сотрясал тело. Краш представил, как Черная Вдова вылизывает его перед кормлением, и вдруг превращается в Бычиху, не прекращая орудовать языком, раздвоенным на конце. Ему стало труднее бежать. Тяжесть между ног, болтаясь из стороны в сторону, мешала бегу. Бычиха протянула свободную руку, схватила тяжесть и сделал что-то такое, отчего Краш зарычал цепным кобелем, обварен кипящей волной.
Его толкнули в затылок. Топча свое семя, пролившееся на землю, мальчик ускорил бег. Вокруг сомкнулся лес, качая ветвями. Луна упала, сбитая влет; вертясь колесом, взрезала лохматую спину ельника. На ветках набухли почки, раскрылись, выпуская тоненькие, трепещущие язычки. Под ногами зашуршала, запела трава. В ней мерцали белые звезды — ночные цветы, пьяные до одури, ждали темных, мохнатых бабочек. Гиганты-хвощи, каким здесь было не место — да и не время, если по правде! — возникли из мрака, растолкав жидкий подлесок. В зарослях папоротников вились стрекозы с размахом крыльев в руку взрослого человека. Стволы деревьев сделались мощными, желобчатыми колоннами. Их оплетали спирали, похожие на рубцы от ран. Сверху падали шишки, взрываясь мелкой пылью спор. В болотах раздался плач, похожий на вопль неприкаянной души — громкий, надрывный.
Когда женщины выбрались на поляну, Краш уже задыхался.
Их ждали. Вторая дюжина бегуний привязывала к столбу голого, дрожащего от страха парня — сельского дурачка Витуна. Витун плакал и дергался. Из уголка рта ползла нитка слюны. Краш не успел опомниться, как оказался у другого столба. Ему завели руки за спину, стянув запястья веревкой. Петля охватила лодыжки. Плохо оструганная древесина колола спину. Пытаясь вырваться, Краш загнал с десяток заноз, жгучих, как осиные жала, и заскулил от бессилия.
На краях поляны вспыхнули костры. Ударили барабаны, хотя Краш не видел ни одного. Мрачный, давящий ритм наполнил лес. Сердце откликнулось, ноги заплясали на месте. Мальчик ничего не мог поделать с глупыми, связанными ногами — голени и бедра подергивались, а пятки то и дело отрывались от земли. Запах женщин усилился, к нему подмешалась резкая струя, от которой кружилась голова. Бычиха затянула песню на неизвестном Крашу языке. Хор подхватил припев. Контрапунктом звучал визг дурачка — Витун исторгал из груди звук, похожий на скрежет пилы.
В лесу откликнулся утробный рык.
Мир лопнул. В гуще деревьев возникла трещина, открывая путь в пространства, не знающие людей. Мальчик ощутил себя новорожденным, покидающим утробу матери; цыпленком, выходящим из расколотой скорлупы, чтобы закончить путь в горшке с супом. Рык приблизился, заглушив песню. Тем ужаснее возобновилась она в наступившей тишине. Тяжелая поступь сотрясла землю. Витун, взвизгнув в последний раз, замолчал — и на поляну, топча кусты, выбрался монстр.
Тварь напоминала скелет исполинской птицы, обтянутый шкурой, бугристой и чешуйчатой. Когти мощных лап оставляли на земле глубокие борозды. Передние лапы, короткие и слабые на вид, беспрестанно двигались, словно оживший кошмар потирал руки перед едой. Хвост, длинный и мясистый, вытянулся струной. В ямах глазниц сверкали хищные угли. Сверху, вместо бровей, тянулся костяной гребень. Морда двигалась из стороны в сторону: чудовище принюхивалось.
Бычиха что-то крикнула. Женщины пали на колени, продолжая тянуть низкую, яростно звучащую ноту. Монстр щелкнул клыками — и бросился к столбу с Витуном. Крик дурачка взлетел над поляной, но быстро смолк. Веревки лопнули, тело упало на землю. Склонившись над жертвой, монстр рвал беднягу на части; запрокидывал ужасную голову, проглатывая кусок за куском. Следя за трапезой, женщины хохотали. Кое-кто бился в конвульсиях. Барабаны грохотали, Бычиха вновь запела. Я — следующая жертва, сказал себе Краш.
Но нет, монстр, насытившись, стоял смирно.
Песня стала медленной, тягучей, с обилием свистящих звуков. Лес откликнулся громким шипением. Что-то еще раз лопнуло, раскололось в чаще. Стало слышно шуршание, вкрадчивый шорох. Казалось, десяток мужчин волокут по земле мешки с зерном. Сама ночь, темнее темного, вильнула хвостом, выползая на поляну. Змей, готовый поспорить величиной с Черной Вдовой, явил себя участницам жертвоприношения. В трех локтях от земли, покачиваясь, плыла голова размером с лошадиную. С клыков, белеющих в разверстой пасти, капала жидкость, мутная и пахучая.
Там, где падали капли, жухла трава.
— Да! — взмолилась песня. — О да!
Вот для чего меня приняли в деревне, понял мальчик. Не из милосердия, о нет. Должно быть, в жертву тварям женщины приносили только своих, односельчан. Если не подворачивался кто-нибудь, ставший «местным» в достаточной степени, чтобы монстры, или древние боги, смеющиеся во мраке столетий, снизошли к приношению — Бычихе и ее подругам приходилось жертвовать сыновьями, племянниками, стариками… Или мужьями, жившими под угрозой пойти на корм для чудовищ.
Ужасная голова качнулась у лица Краша.
Змей не торопился. Мелькал раздвоенный язык, словно змей желал облизать жертву перед трапезой. Наступила тишина. Жало замелькало чаще; похоже, результат оказался для твари неожиданным. Мотнув головой — капли яда чудом не попали на голое тело — змей изогнулся странным образом и двинулся вбок. Дважды обернувшись вокруг столба, чудовище заключило жертву в гибкое, пульсирующее кольцо, и подняло голову рядом с плечом мальчика. С ледяным интересом змей рассматривал встревоженных, как стая обезьян, женщин. Бычиха шагнула вперед, собираясь возобновить песню, но шипение пригрозило: молчи! С трудом двинув затекшей шеей, Краш увидел желтый глаз, разделенный черным веретеном зрачка. В холодной, как омут, глубине светилось что-то знакомое. Краш тонул в янтарной воде, из последних сил цепляясь за аспидную соломинку зрачка — и видел, видел!..
На дне змеиного омута ждала Черная Вдова, королева в венце из щупальцев. Приемная мать улыбалась, скаля клыки — темно-красные, влажные на вид. Даже здесь, в глуши смертельно опасного леса она не оставила сына милостью своей.
Заурчал монстр, сожравший Витуна. Вперевалочку, вытянув хвост, ящер приблизился к мальчику. Дрогнули ноздри, расположенные ближе к глазам, чем к кончику ужасного рыла. Монстр рыкнул, обдав Краша вонью мертвечины, и встал у столба, составив змею компанию.
Женщины, сбившись в кучу, попятились.
Они защищают меня, понял Краш, бледный от восторга. От меня пахнет Черной Вдовой! Твари готовы биться за меня насмерть, служить мне телохранителями. Мальчик забыл, что наг, связан, беспомощен. Ликование переполняло его сердце, как если бы Краша возводили на трон. О, королева моя! Я — принц, принц тварей! Мне стоит лишь приказать…
— Убейте их! — закричал он.
Ящер дернул передней лапой. Коготь ободрал Крашу предплечье, на землю потекла струйка крови. Веревка, стягивающая запястья, лопнула. Мальчик почувствовал, что руки свободны. Быстро присев, он стал возиться с путами на лодыжках. Когда петля ослабла, Краш упал на четвереньки — так затекли ноги.
— Убейте их! Я приказываю!
Ящер взревел, сотрясая ночь. Часть костров погасла. Смолкли барабаны. Толкая друг друга, женщины ринулись прочь. Они больше не напоминали хищников, несущихся во мраке. Толпа насмерть испуганных, слабых обитательниц деревни — быстрее, еще быстрее! Краш провожал их не взглядом, потому что лес скрыл беглянок, но слухом. Жадно ловил топот, хрип, надсадные вздохи.
Месть!
Иначе он задохнется от ярости.
— За мной! Следуйте за мной!
Мальчик устремился в погоню. Змей без колебаний последовал за ним. Миг, и к загонщикам присоединился ящер. Лес менялся с каждым шагом, прыжком, скольжением. Сгинули хвощи, расступились болота, исчезли огромные стрекозы. Деревья-исполины уступили место букам и грабам. Ушла в землю трава, словно когти, втягиваемые кошкой. Ранняя весна, еще ничего не цветет…
— За мной!
Он встал на окраине деревни.
— Эй! Выходите!
Тишина была ему ответом.
— Выходите! Немедленно! Все!
Молчание. Лишь брех псов.
— Я приказываю! Иначе я велю моим тварям убивать всех без разбору!
Душа пела яростный гимн. Принц тварей стоял перед селением. Вот они — выходят из домов, бредут к мстителю, понурив головы. Женщины, которые привязывали его к столбу. Мужчины, которые знали и молчали. Сыновья, чье место не своей волей занял Краш. Дочери, которые вырастут и, раздевшись донага, побегут в лес. Старухи вчера были такими же. Старики поседели, дрожа от страха. Вот они — покорные, трясущиеся, каждый у собственного столба, с детства привязан невидимой веревкой. Во власти Краша — казнить и миловать. Не зря он томился во тьме Шаннурана, не зря его вылизывала Черная Вдова, приобщая к роду чудовищ, даря власть в ужасном королевстве…
— Убивайте! — скомандовал принц тварей. — Ну же!
Что-то случилось со временем.
Небо на востоке посветлело. Солнечная пыль густо присолила краюхи холмов. Ночь бежала, унося в кармане безумную луну, топот босых ног, визг несчастного дурачка. Собаки заливались лаем, но даже так было слышно — в лесу поют птицы.
Ящер и змей не тронулись с места.
— Вперед! Рвите их!
Отвернувшись, твари стали удаляться от деревни. Грузно топал ящер. Волной струился змей. Когда первый камень ударил изумленного Краша в плечо, не боль, но ужас совершенной ошибки заставил мальчика вздрогнуть всем телом. Второй камень чиркнул по щеке, прочертив рубец, взмокший кровавой росой. Россыпь мелкого щебня — Краш закрыл голову руками. Булыжник в живот — мальчик согнулся в три погибели. Задыхаясь, упал на колени.
Сейчас…
Вместо приговора, падающего смертоносным дождем, он сперва услышал вопли людей, а затем — шум повального бегства. Собаки за заборами начали скулить, как кутята. Завалившись на бок, спиной к деревне, Краш не видел, как его мучители спасают свои жизни, удирая во все лопатки. Зато он хорошо видел другое.
Твари возвращались.

* * *

Он шел на север — один, в крови, спотыкаясь. Деревня осталась за спиной. С каждым шагом он забывал, что случилось с ним. Рвал память в клочья, швырял под ноги, за спину, на обочину — словно лишние вещи, обременяющие дорогу без пользы.
Осталось главное.
Если тебя защищают, это не значит, что ты можешь приказывать. Оказанное тебе покровительство не есть власть. Во всяком случае, не твоя власть. А твари и люди — на одно лицо. Чтобы понять это, достаточно заглянуть в зеркало ручья. Еле передвигая ноги, мальчик смеялся. Он знал: во мраке найдется ужас, согласный тебя спасти. На свету сыщется милосердие, желающее привязать тебя к столбу. О, королева подземелий! — ты всегда со мной, наставляя и подсказывая…
Иногда, готовый упасть в любой миг, он думал, что этот опыт лучше было бы приобрести меньшей ценой. Но ветер шипел над ухом, а за холмами ревел гром. И слабость уходила; в том числе и слабость, нашептывавшая про меньшую цену.
Сын Черной Вдовы продолжал путь.

* * *

Что-то сломалось в Краше после чудовищной ночи. Треснуло с хрустом, как ствол молодого деревца под ударом медвежьей лапы. Из разлома жизнелюбивой гурьбой полезли в рост свежие побеги. Вчерашний Краш казался нынешнему мямлей, робким трусишкой, достойным самой жалкой участи. Мальчик научился воровать. Ночами, юркий как хорек, он проникал в загоны и курятники, амбары и сараи. Случалось, что и в дома, если лентяи-хозяева забыли вложить засов в петли. Первым делом он украл ножик — маленький, удобный, с рукояткой из рога. Лезвие так часто точили на оселке, что узкий клинок выгнулся серпиком. Еду и одежду мальчик стал красть позже, чутьем догадываясь, что главней. Ножик служил Крашу верой и правдой, пока воришка не схватился с матерым кобелем, грудью вставшим за господское добро. Обычно собаки избегали Краша, облаивая издали, а этот, лохматый волчара, попер напролом. Нож против клыков, и клыки победили. Истерзанный, Краш удрал в лес, где долго сидел по шею в ручье, чувствуя, как боль уходит. Он не знал, зачем полез в холодную воду. Голышом с разбегу плюхнулся в ручей, зажмурился — и вспомнил Черную Вдову. Тьма, тоннели в камне; приемная мать вылизывает сына… Я — чудовище, сказал себе Краш. Мы, чудовища, не чета людям. Мы добры друг к другу, и беспощадны к остальным. Вернее, мы безразличны к остальным.
Даже если едим их…
Когда он вылез на берег, раны перестали кровоточить. Мальчик боялся, что укусы загноятся, но все зажило наилучшим образом. Эх ты, упрекнул он ножик. А еще острый! Что я, обиделся ножик. Я острый, да коротенький… Верно, согласился Краш. В ближайшем селе он напросился помогать резнику, запойному пьянице. Скотину весной берегли, на убой гнали по осени. Резник изнывал от безделья, с утра до вечера хлестал брагу; падал, где стоял. Жил он бобылем, на отшибе; услужливый мальчишка пришелся ко двору. Неделю Краш убирал за пьянчужкой, готовил еду, бегал по соседям, выпрашивая хмельное в долг. Терпеливо выслушивал откровения: не трожь кабанчика на третьей лунной четверти, не бей сороку-ворону перед заправкой колбас, не режь барана на глазах у других баранов… На восьмой день Краш бросил резника в луже блевотины и убрался из села. За грязную работу мальчик взял жугало — граненое шило длиной в локоть, которым кололи свиней. Вместо рукояти у жугала было кольцо. Жало — на ладонь от острия — расплющили на наковальне, заточив с обеих сторон. Краш просто влюбился в жугало. Обматывал веревкой, прятал от любопытных глаз. Как-то раз бродяга с проваленным носом, угостив мальчика краюхой хлеба с луковицей, полез к Крашу лизаться. Сунул руку в штаны, ухватился, где нельзя. «Бычиха!» — вспомнил Краш. В груди подтаяла ледышка; обжигая холодом, вода плеснула выше, в голову. «Нравится?» — прохрипел бродяга, пытаясь стянуть с мальчика штаны. Ага, согласился Краш. Очень. Выскользнув из веревочных колец, жугало вошло бродяге между ребер. Краш и не знал, что все получится так легко. Бродяга дергался, храпел, изо рта у него текла струйка крови. Отойдя на пару шагов, мальчик смотрел, как человек умирает. Чудовище? — нет, грязная, похотливая скотина.
Будь бродяга чудовищем, Краш был бы добр к нему.
Первым городом, который увидел Краш, был Великий Фраг. Великим город назвали тыщу лет назад, при императоре Герхардте, которого тоже звали Великим. Смерть Герхардта от ран, полученных в битве под Ельней, подточила величие Фрага — город утратил звание столицы, обезлюдел после чумной пошести… Стены обветшали, башни рухнули. Фраг переходил из рук в руки, как стертая монета, где не разглядишь: чей царственный профиль выбили чеканщики? Сейчас в городе жило три тысячи народу, и Фраг показался Крашу муравейником. На фражских улицах мальчику повезло дважды. Сначала он распорол ножиком щеку Хромому Юсю — и на равных влился в Юсеву шайку. Потом вовремя оказался возле харчевни «Жареный петух», где великан-северянин с гривой волос, заплетенных в косицы, на всю улицу проклинал Вульма из Сегентарры. Великан, понимаешь, ждал Вульма во Фраге десять дней, накачиваясь пивом, жидким, как моча благородной девицы, а Вульм, парша его заешь, где-то бродит, и теперь уж точно обойдет Фраг, гори дрянной городишко сверху донизу, стороной. Мелким бесом Краш подкатился к горлопану, сочувствуя, и узнал, что великана зовут Хродгар — запомни это имя, малыш! — и завтра же Хродгар купит коня, способного нести настоящего мужчину. Зачем? Малыш, это же проще пареной репы! На коне грозный Хродгар поскачет в Тер-Тесет, где засунет сволочному Вульму бычий вертел в задницу…
Краш не рассчитывал, что северянин возьмет его с собой. И пробовать не стоило — протрезвев, Хродгар расщедрился бы в лучшем случае на оплеуху. Он просто запомнил: Тер-Тесет. И стал собираться в дорогу. Тут ему повезло в третий раз — Краш попал на представление бродячего зверинца. Плясал зебрул с полосатыми ногами; узкорылый гавиал, резко мотнув башкой вбок, хватал снулую рыбу; шипел на зевак страус-альбинос, на голову выше любого фражанина; упырь-чупакабра высасывал кровь из тощей козы; чешуя удава блестела под солнцем металлической радугой; два варана-пустынника, жирные и сонные, дремали в клетке…
Краш подошел ближе, и вараны проснулись. Хозяин зверинца заорал на мальчишку, взмахнул плетью, гоня оборванца прочь. В ответ вараны озлились, раздули тела, став широкими и плоскими. Хвостами ящерицы хлестали направо и налево, в разинутых пастях часто-часто мелькали черные языки. Удав тоже заволновался, подполз ближе. Чуя неладное, хозяин велел «грязному проходимцу» вернуться обратно. Вараны тут же успокоились, удав и вовсе заснул. Зрители гомонили, восторгались, хлопали в ладоши.
— Останься, — бросил хозяин Крашу. — Есть разговор…
Из Фрага мальчик уехал вместе со зверинцем. Краш не сомневался, что в итоге попадет в заветный Тер-Тесет. Судьба была на его стороне. Судьба — чудовище, она добра к сыну Черной Вдовы. Ночами, во сне, королева Шаннурана вылизывала приемыша, и Краш дрожал от наслаждения. Кожа его вспухала мелкими пупырышками, из горла вырывался стон. Сладкая дрожь была знаком, говорящим: ты на верном пути. Ты все ближе к Оку Митры… В такие ночи вараны отползали подальше, беспокоясь. Спал Краш с ящерицами, которые доброй волей превратились в Крашевых телохранителей. На публике мальчик специально задирал самого вспыльчивого детину, ждал, пока тот кинется лупцевать нахала, и мигом прыгал в варанью клетку. Вульм и Симон — так Краш назвал ящериц — горой вставали на защиту любимца. Детина отскакивал, бранясь; зрители рукоплескали и насмешничали. Изредка, для разнообразия, Краш проделывал ту же шутку с удавом. Свободный от заточения, удав сжимал обидчика могучими кольцами — и отпускал синего, полузадохшегося, по приказу Краша. Хозяин готов был молиться на свое новое приобретение. Деньги текли рекой, слава летела далеко впереди зверинца. Никому, даже близкому другу, хозяин не признался бы, что до одури боится проклятого мальчишку — это он, который плевать хотел на свирепых львов Лигурии…
В Тер-Тесете, выяснив, что Краш сбежал, хозяин сперва вздохнул с облегчением, а после надрался, как сапожник.

* * *

Ветер ерошил волосы на затылке. Лез за ворот, щекоча бесплотными пальцами разгоряченное тело. Птицей влетал в окно, распахнутое за спиной Краша; нес запахи земли, прокаленной за день, полыни и душистого разнотравья. В башне пахло по-иному: старой, растрескавшейся кожей, пылью древних фолиантов, снадобьями. И еще почему-то — мускусом. Этот запах сопровождал появление Черной Вдовы: мускус и тлен. Сердце в груди застучало чаще. Тело пронзила знакомая дрожь, словно его вновь коснулся язык хозяйки Шаннурана.
«Ты на верном пути. Ты все ближе к Оку Митры…»
Эта дрожь путеводной звездой вела Краша через кварталы города. Усиливалась, когда мальчик выбирал нужные улицы; пропадала, если он сворачивал не туда. Ночь, упавшая на Тер-Тесет, не была помехой маленькому следопыту. На окраине Краш увидел четырехэтажную башню, купавшуюся в свете луны. В башнях живут волшебники, вспомнил он. Наверняка Вульм с Оком Митры сейчас внутри: пытается продать драгоценность. Торгуется, небось, как бес! Ага, согласилась дрожь. Поторопись… Сдерживая нетерпение, Краш побрел вокруг башни. Опыт подсказывал, что соваться в парадную дверь — глупей глупого. Доброй ночи, господа хорошие! Это я, сын Черной Вдовы! Не отдадите ли вы мне забесплатно одну пустяковину…
Ему повезло. Он нашел дворик — там, где стены заворачивались, как створки раковины. Две кривые яблоньки дремали над скамейкой. Из кувшина в руках мраморной девицы текла струйка воды. За штакетником палисада манил ночных бабочек чудо-цветник. Окно, выходящее на фонтан, было приоткрыто. С осторожностью лисы, вползающей в курятник, Краш толкнул створки. Он ждал скрипа, но хорошо смазанные петли молчали. Оглянувшись по сторонам, мальчик одним прыжком взлетел на подоконник.
«Ты на верном пути…»
Ковер глушил шаги. Бесшумней кошки, сын Черной Вдовы зажмурился, отсчитал десять ударов сердца — и открыл глаза, впуская под веки мрак, сбрызнутый лунным молоком. «Темное зрение» без подпитки млечным соком  чуть ослабло, но Краш до сих пор неплохо видел в темноте. Очертания предметов проступили из мрака, обретая рельеф. Кушетка с завитушками в изголовье. Полки со свитками. Два сундука, окованные полосами стали, были заперты на висячие замки. Кресло с низкой спинкой стояло на драконьих лапах… Хлам! Дверь из комнаты вела на винтовую лестницу. Надо выше, понял Краш. Туда, куда зовет, толкает, тащит подруга-дрожь, переходя в сладостное вожделение.
Сверху тянуло сквозняком. Слышались невнятные голоса. Узкая площадка. Крутые ступени. На стенах живым ковром копошились орды жуков, испуская гнилостное, зеленоватое свечение, вроде болотных огней. Стоило Крашу сделать пару шагов, как он услышал хитиновый хруст. Там, куда падала его тень, жуки приходили в движение, трепеща усиками. Копошение усиливалось, свет делался ярче, а жвалы с жадностью вгрызались в тень мальчишки. Краш с презрением ухмыльнулся: жрите, не жалко! Собрать вас всех в коробок, да скормить моим варанам…
— …я сказала: нет!
— Я слышал от тебя «нет» тысячу раз, Инес. А твой взгляд говорил: «да». Помнишь? Ты уверяла, что я — лучше всех…
— Посмотри мне в глаза. Что ты видишь? Только не ври!
Прыжком Краш одолел последние ступеньки. Припал к тесаным плитам пола — под ладонью хрустнул раздавленный жук — и заглянул в дверной проем. Оттуда, как язык из разверстой пасти, на площадку выливалась лента желтого, масляного света. «Вперед!» — властно требовало сердце. Ворваться, застать врасплох, воткнуть жугало Вульму в печень; схватить Око Митры — и наутек! Если хозяйка захочет его остановить, он убьет и ее. Колдунья? Ну и что? Пока она состряпает заклинание…
И все же он медлил. Долгие месяцы скитаний не прошли даром. Лихорадочное возбуждение, бурля в крови, не могло пересилить зверя, проснувшегося в Краше. Зверь на собственной шкуре постиг злую науку выживания. Сейчас он чуял нутром: спешка — это смерть. Наблюдал, подмечая каждую мелочь; ждал удобного момента. Зверь умел терпеливо сидеть в засаде, в отличие от мальчишки, сломя голову рвущегося вперед.
— Я дам хорошую цену. Лучшую из всех.
Похоже, увиденное в глазах хозяйки башни не понравилось Вульму. «Он даст цену? — удивился мальчик. — Это она должна заплатить ему…»
— Я знаю.
— Больше тебе не даст никто.
— Я знаю. Око Митры не продается.
— Глупости! Все на свете продается! Я, ты; престолы королей и котлы пекла. Вопрос в цене. Тебе не нужно золото? Хорошо. Я готов расплатиться…
— Ты говоришь со мной, как со шлюхой.
— Не преувеличивай, радость моя.
— Убирайся. Ты мне противен.
Краш подтянулся, уцепившись за стойку перил, и выполз на площадку едва ли не целиком, рискуя обнаружить себя. Оцарапался жугалом, крепко зажатым в руке. Он был готов без колебаний пустить шило в ход.
— Гонишь меня, Красотка? Ты, которая стонала в моих объятиях?
В голосе Вульма, змеей в траве, пряталась угроза. Высокий, худощавый, он стоял у дверей плохо освещенной спальни — спиной ко входу, не замечая Краша. Тени клубились вокруг: казалось, свет огибает мужчину, брезгуя прикоснуться к нему. Женщины видно не было. Она пряталась где-то в глубине комнаты.
— Гоню. В три шеи. Доволен?
— Зачем тебе Око Митры? Ты даже не представляешь…
— Это я-то не представляю?! Ты, и тебе подобные — вы дикари, мечтающие о небесных молниях! Попади молнии к вам в руки… Да вы полмира спалите, прежде чем выясните, что за огонь вам достался! Убирайся, и забудь ко мне дорогу.
— Дерзишь, сокровище. Я не дикарь. И пусть молнии не по моей части… Тебе ли тягаться со мной? Поверь, я сумею распорядиться Оком Митры лучше тебя. Уступи его мне, и останемся добрыми друзьями…
Тьма вокруг мужчины зашевелилась. В ней проросли узловатые корни. Устлали пол шевелящимся ковром, оплели стены живыми шпалерами. Надсадный скрип — кто-то «с мясом» отдирал прибитые гвоздями половицы. Вкрадчивый шелест — древесных листьев? тварей, скользящих в листве? Свечи в шандале, невидимом Крашу, замигали. По углам метнулись хищные тени. Отвечая их движению, на секретере, стоящем у окна, вспыхнул кровавый глаз.
Око Митры!
Пылающая нить, струна, вибрирующая от напряжения, раскаленная докрасна проволока ударила из рубина — и вонзилась Крашу в переносицу. Крючок впился в мозг, как в губу пойманной рыбы; леса, сплетенная из огня, дернула мальчишку вперед, рывком сокращая расстояние. Краш прыгнул в спальню. Что есть сил ударил жугалом, метя в правый бок Вульма — туда, где печень. На счастье Краша, Вульм замешкался. Он еще только поворачивался навстречу незваному гостю, а шило уже входило ему в бок. Что-то рвануло мальчишку за щиколотку, опрокидывая на пол. Краш покатился кувырком, больно ударяясь о шишковатые наросты. Он знал, что кинжальное острие жугала вспороло атласный камзол Вульма, знал, что всадил шило во врага, но не знал, насколько серьезна рана. Вульм живучий; его печенка, небось, сама пляшет-уворачивается…
Око Митры!
Вскочив, путаясь в корнях и лианах, невесть откуда взявшихся в спальне — должно быть, из самого ада! — Краш отмахнулся жугалом, расчищая дорогу; схватил вожделенную диадему. Черная Вдова, видишь ли? Радуйся! Твой сын достиг цели… Мальчику почудилось, что королева Шаннурана с любовью глядит на него из-за неубранной кровати. Он кинулся к Вдове, и упал на колени, как птица, сбитая влет. Женщина. Просто женщина, хозяйка башни; такая же, как Бычиха. Чужачка. Враг. До Шаннурана сотни лиг. Надо убираться отсюда…
С пола взвилась гибкая плеть. Шипастая «булава» на конце лианы ударила Краша в висок. Мальчик отшатнулся, закрываясь диадемой. Оправа треснула, Краша швырнуло на пол. Кровавый сгусток рубина покинул металлическую «глазницу», взлетел к потолку. В его блеске заледенело все, даже время. Женщина за кроватью. Тени на стенах. Корни на полу. Свечи в шандале. Лиана, готовая разить. И — раненый мужчина, с ладонью, прижатой к боку; мужчина в центре корневого сплетения, похожий на взбесившегося спрута. Чужак, как и хозяйка башни; чужак, будь он проклят, враг, незнакомец…
Это был не Вульм!
Дико закричав, Краш выронил испорченную диадему. В броске он хотел поймать рубин — солнце, упавшее с неба. Лиана хлестнула мальчика по спине, разорвав рубаху и кожу. Рубин горящей лягушкой запрыгал по щупальцам корней. От удара о край секретера, окованный бронзой, мир взорвался, превратился в боль. Кожа над переносицей лопнула, раскрылась нежными лепестками. Краш ослеп. Каленые обручи сжали голову, мозг стал пеплом и золой. Сражаясь до последнего, мальчик попытался встать — и упал ничком, прямо на рубин. В сердцевине черной бездны раскрылась алая роза. Око Митры вздрогнуло, выпуская мириады тончайших ворсинок. Они впились в рану на лбу Краша, с легкостью пронзили кость и ушли глубоко в мозг — багровыми жилками, сетью кровеносных сосудов, опутав голову изнутри и снаружи, соединяя, сращивая живое и камень…
Это заняло вечность, и еще чуть-чуть.
Башня шаталась. Камни стен пришли в движение, меняя состав и плотность, фактуру и цвет. Корни и лианы осыпались гнилой трухой. Напрасно мужчина-спрут, корчась от боли в боку, взмахивал жезлом; напрасно выкрикивал заклинания. Магия умерла. Рыдая от бессилия, колдун ринулся прочь. За ним на паркете оставалась дорожка из капель крови. Краш с трудом перевернулся на спину. Перед смертью зрение вернулось; последним, что увидел мальчик, прежде чем вернуться домой, в бархатную тьму Шаннурана, было лицо женщины, склонившееся над умирающим. Чудовище, подумал Краш. Чудовище, как и я. Во взгляде хозяйки башни не было ни ярости, ни страха, ни паники.
Там жил огромный, всепоглощающий интерес.

* * *

— …камень молчит. Я его не чувствую.
— А раньше?
— Да. Я — настройщица. Если я вижу незнакомый инструмент, я знаю главное: он должен звучать. Дай мне время, и я разберусь: как.
— Хочешь, я извлеку Око? К чему тебе грязный бродяжка? Расколем ему голову…
— Нет.
— Что за сантименты? Раньше ты…
— Я сказала: нет.
— Как знаешь, Красотка…
Иногда Краш слышал звуки. Стук, шорох, скрип. Шаги. Обрывки разговоров. Звуки уплывали, растворялись в жарком гуле. В мозгу раздували горн, и сотня кузнецов принималась стучать молотами. Грохот убивал Краша; тишина воскрешала. В тишине мелькал прохладный, влажный язык Черной Вдовы, вылизывая мозг мальчика.
— Посмотри на меня.
Запах уксуса и трав. Женское лицо. Как тогда, в ночь битвы. Рыжие кудри; пухлый, девичий рот. Сеть морщинок в уголках глаз. Тряпица, смоченная разбавленным уксусом, еще раз прошлась по щекам Краша.
— Пить! — из глотки вырвался сухой хрип.
В губы ткнулся край оловянной кружки. Краш закашлялся, пролил воду себе на грудь; вновь жадно потянулся к кружке.
— Я принесу тебе бульону. Куриного. Любишь бульон, воришка?
Издевается, понял Краш. Пусть. Я для нее воришка. Я, сын Черной Вдовы. Слабое жжение во лбу? Я и без зеркала знаю, что там жжется. Никто не отнимет. Теперь — никто. Только вместе с головой.
— Жди, я скоро…
Я перегрызу тебе глотку, думал Краш. Наберусь сил и перегрызу.
Женщина вернулась с чашкой, от которой шел душистый пар. У Краша свело живот; изо рта потекла слюна. Женщина присела на край кровати. Дрогнули изящно вырезанные ноздри. Хозяйка принюхивалась, и не бульон был тому причиной.
— От тебя пахнет Шаннураном. Мускус и тлен. Так же пахло от Вульма, когда он принес мне Око. Твой запах сильнее…
Лицо ее придвинулось, заслонив собой всю комнату. Краш вздрогнул, увидев, что у глаз женщины нет постоянного цвета. Зелень изумруда, голубизна аквамарина, серый высверк стали; и в центре — черное солнце зрачка, где клубилась бриллиантовая пыль.
«Чудовища всегда…»

2.

— …чудовища всегда были добры ко мне, — повторил Циклоп.
Он стоял у окна и глядел в ночь. Там, во мраке, исколотом шипами звезд, пряталась без малого четверть века. Два десятка лет жизни с камнем во лбу. Вдали от Черной Вдовы, чудовища, ставшего матерью; бок о бок с женщиной, заменившей ему и мать, и любовницу, чтобы в итоге превратиться в чудовище.
— Ты мог сбежать, — сказал Вульм. — Вряд ли Инес держала тебя силой. Почему ты не удрал, когда твой лоб зажил? Год, два, и юркий Краш покидает Тер-Тесет…
— Меня убили бы в пути. С таким лбом я бы не дошел до Шаннурана. Первый встречный бродяга расколол бы мне череп, чтобы извлечь рубин.
— Врешь! Ты живуч не меньше моего. Ты бы выстелил путь отсюда до Шаннурана трупами алчных бродяг…
— А ты, Вульм из Сегентарры? Я ведь помню тебя — во тьме, с мечом в руке. Ты выстилал трупами свою дорогу не хуже моего. Лучше! В сто раз лучше! И вот — там, в переулке, ты заслонил калеку-изменника от толпы. Встал рядом со мной и Симоном. Скажешь, это удивительно меньше камня во лбу?!
— Мне ничего не грозило, — буркнул Вульм. — Жалкие булочники…
И Циклоп вернул ему обидное:
— Врешь!
— Я плохой рассказчик, — Вульм поднял бутыль, на дне которой осталась толика вина. С жадностью приник к горлышку; глотал, дергая кадыком. Вино частью текло мимо рта. — Когда-нибудь я решусь…
— Дочь? Кол над могилой? Прости, если я лезу пальцами в открытую рану. Трагедия в графстве Деларен больше года будоражила умы тер-тесетцев. Из тебя сделали героя. Мстителя, достойного баллады. А я собирал все новости о тебе…
Циклоп оглянулся на старца, дремлющего в кресле, и закончил:
— О тебе и Симоне.
— Мари тут ни при чем, — отмахнулся Вульм. Рубаха на его груди промокла от вина. Казалось, Вульм смертельно ранен. — Это случилось раньше, чем я вернулся в Сегентарру. Ты когда-нибудь был в Эсурии? Мы с приятелем шли по нагорью Су-Хейль…
Он побледнел. Ужас исказил его черты:
— Извини, Циклоп. В другой раз.
— Хорошо, — согласился Циклоп. — Жаль, что ты не спросил меня, почему я не оставил Тер-Тесет сейчас, когда меня уже ничто не держит здесь. Я бы, правда, все равно не ответил… И знаешь, почему?
— Ты чувствуешь себя должником, — прозвучало из кресла. — Красотка погибла, защищая тебя от меня. Тебе мнится, что ты исполняешь ее завещание. Копаешься в потрохах Янтарного грота, наблюдаешь за изменником… Ты слишком долго был сиделкой. Ты отвык от свободы. Выйдя из темницы, ты изобретаешь себе все новые кандалы.
Жизнелюбец, помешанный на стряпне, исчез. В кресле, суровый и беспощадный, сидел Симон Остихарос, древний маг из Равии.
— Тише, — сказал он. — Эльза спит. И мальчишка тоже уснул.

Глава девятая
День поминовения

1.

Вульм притворялся, что спит.
Для ночлега им с Натаном выделили одну комнату на двоих. Уютную, на втором этаже, с парой кроватей, застланных шерстяными одеялами. Окно спальни выходило на фонтан: нимфу в снеговой шубе. Шторы Вульм с вечера хотел задернуть, и забыл. Пользуясь его оплошностью, сейчас в окно вползало утро. Змеилось бесплотной поземкой — смурное, вьюжное. Навстречу утру от дверей, стараясь вести себя тише мыши, пробиралась Эльза. В одной, знаете ли, ночной рубахе. «Небось, хозяйкина, — предположил Вульм. — Циклоп расщедрился…» Он представил себе лохань с горячей водой, где за полночь плещется сивилла, словно наяву увидел, как Эльза, чистая и распаренная, вылезает из лохани, набрасывает рубаху на голое тело — молодое, тугое, лучше, чем у фонтанной нимфы…
«Ну ее к бесу, дурищу. Разве теперь уснешь?»
Сивилла до смерти боялась разбудить мужчин. Всякий раз, когда Натан всхрапывал по-лошадиному, она обмирала от страха. К счастью, парень дрых без задних ног, смешно плямкая во сне вывороченными губами. Ночью он грел воду на кухне, в котле, да ведрами таскал наверх, для обожаемой госпожи Эльзы — вот и умаялся. Ага, отметил Вульм, диадема на месте. В смысле, у сивиллы на голове. Значит, девка в своем уме, если девки вообще бывают разумны. Не кинется рвать клыками, драть когтями. Хотя… Чародейским безделушкам Вульм доверял слабо.
Чудом выжившей Эльзе — еще меньше.
Сивилла, наверное, почуяла запах чужих мыслей. Уставилась на Вульма, смотрела долго-долго; наконец сочла его спящим — и сунулась к Натану. Присела на край кровати, с величайшей осторожностью начала стаскивать с парня одеяло. Натан заворочался, засучил во сне ножищами, скинув одеяло на пол. Нет, не проснулся. Руки Эльзы повисли в воздухе, словно у музыканта над лирой. Спал Натан, в чем мать родила. Из придури, или от стеснения, он нацепил на голову мятый колпак с кисточкой на конце. Рубахи, способной вместить ражего детину, каким стал тихий мальчик Танни, и не треснуть по всем швам, в Циклоповом хозяйстве не нашлось. Руки сивиллы вновь пришли в движение, заскользили по мускулистому телу изменника. Прикосновения ее были легче пуха. Кончики пальцев изучали плечи и бедра изменника, грудь и шею. Так слепцы, знакомясь, ощупывают лицо собеседника. Вульм едва сдержался, чтоб не хмыкнуть со значением. Или намекнуть, что старый конь тоже борозды не портит. Вот ведь приспичило нашей крале! Сама к парню в постель лезет. Ладно, отвернемся. Любовным делам грех мешать.
А то Натан у нас скромняга…
Скромняга Натан взревел бугаем, и Вульма подбросило на кровати. Велика сила любви! Уже не скрываясь, он наблюдал, как Натан мнет девку, навалившись сверху живой горой. Сивилла верещала, отчаянно и тоненько. Нет, решил Вульм, чувствуя, как плоть откликается на женский визг. Так не кричат в порыве страсти. Так бабы орут, когда их насилуют — или убивают. Вопль перешел в задушенный хрип. Сивилла извивалась под Натаном, тщетно пытаясь вырваться из убийственных объятий. «Не трожь! — сипел изменник, багровый со сна. — Не трожь нас, зараза! Шею скручу, не помилую…»
Вульм кинулся вперед:
— Уймись, придурок! Задавишь!
В любой миг он был готов перехватить руку Натана, или отпрыгнуть, чтобы не получить по роже эдаким окороком.
— Хватит, я сказал!
С размаху он влепил парню звонкую оплеуху. Натан одеревенел, превратился в дубового, рубленого топором истукана. Медленно, словно шея у него заржавела, повернул к Вульму пылающее лицо. Черты парня коверкала ярость — знакомая, бешеная. Вульм видел это лицо в переулке, когда изменник шарахнул вьюками по Куцему Хряпу. Натан часто-часто моргал; слезы блестели в налитых кровью глазах. Водой из дырявого бурдюка вытекала ярость; на ее место уже спешили две подружки — обида с недоумением.
— За что?!
— Танни…
Эльза шевельнулась под изменником. Парень скосил зрячий глаз — кто это там? — охнул и грохнулся с кровати на пол. Башня содрогнулась до основания.
— Эль… Госпожа Эльза!
— Танни…
— Простите! Простите меня! Я не хотел!
— Я…
— Я не нарочно! Простите!
Схватив одеяло, Натан обернул его вокруг бедер с усердием человека, выброшенного голым на мороз. Придерживая края, встал на колени — и так, на коленях, пополз к сивилле. Благо, ползти было всего-ничего. Хрипло кашляя, Эльза запрыгнула на кровать с ногами. Вжалась в стену: ну, как опять набросится?! С запоздалым ужасом схватилась за голову: на месте ли диадема?
Диадема была на месте, только сидела набекрень.
— Два сапога пара, — вздохнул Вульм. — Взбесились, на людей кидаетесь… А мне вас в чувство приводи, забесплатно.
— Я… Я не хотел! — взвыл Натан, рыдая. — Мне сон… Будто в переулке, опять! Отца убили, меня камнями… схватили… Я и стал отбиваться! Простите дурака…
Эльза осторожно потянулась, тронула ладонью лоб парня. Натан окаменел, блаженно жмурясь. Сивилла улыбнулась, пряча за улыбкой боль:
— Не вини себя, Танни. Я понимаю…
— Я, пожалуй, пойду, — оценил ситуацию Вульм. — Вы уж дальше сами…
— Нет!!! — дружно возопила молодежь.
— Вы меня неверно поняли! — сивилла залилась краской: любо-дорого посмотреть. — Я за него боялась! Я и сейчас боюсь…
— А что за него, бугая, бояться? — изумился Вульм.
— Янтарный грот… Я видела: вы шли туда! Я пряталась в пещере напротив… Ему туда нельзя! Повторный размен… Знаете, как это бывает? Кошмар…
Девушку передернуло от воспоминаний.
— Лучше сразу удавиться. Я хотела предупредить, спешила — и сорвалась. Со скалы. Больше ничего не помню. Очнулась здесь, в башне… Я должна убедиться, что с ним все в порядке. Увидеть, как прошел размен. Я все еще сивилла! Я за него отвечаю.
Вульм пожал плечами:
— Как по мне, парень в порядке. Жрет, правда… С душой жрет.
— Ему надо много есть, — кивнула Эльза, и Натан тоже закивал: много, мол. — Он еще растет. Все равно я должна его осмотреть!
— Да сколько угодно! Любуйся!
Вульм сделал широкий, купеческий жест, словно предлагая товар на выбор.
— Натан, сними одеяло.
Румянец вернулся на щеки парня: не от ярости — от смущения.
— Давай-давай! — подбодрил его Вульм. — Кто прощения просил? На коленях ползал? Или мне Циклопа позвать? Он тебе живо отрежет, для опытов…
— Не надо Циклопа…
Отвернувшись, Натан разжал пальцы. Одеяло упало на пол. Ладонями, большими как корыта, изменник прикрыл срам. Вульм втихомолку порадовался: иные ладони здесь не пригодились бы. Хоть лопату неси…
— Ложись на кровать, — велела сивилла. — Лежи смирно.
Натан лег. Лицом вниз. От стыда, должно быть. Сивилла склонилась над ним, Вульм тоже подошел ближе. А действительно, вдруг у парня, к примеру, хвост вырос? К большому сожалению, хвоста у Натана не обнаружилось. Задница как задница, хоть доской колоти. На кровати лежал ражий детина, чьим мускулам позавидовал бы Алымук Буйвол, силач из Шаммама, что на спор поднимал лошадь. Впрочем, кляча у Алымука была костлявая, как сама Смерть. Никто ни разу не видел, чтобы силач на ней ездил. Скорее уж, она на нем. Мышцы на спине Натана шли тяжелыми пластами, будто гранитные плиты, скрытые под кожей. Плечи — поперек себя шире. Ручищи — как у снежного гиганта-ётуна. Ноги…
Ступни по краям покрылись ороговелыми наростами. От пальцев, отрезанных лекарем, не осталось и следа. Все затянула мозоль, твердая и глянцевая. На пятках корка треснула вдоль стопы. Ни крови, ни гноя; похоже, трещины не доставляли Натану забот. Вульм колупнул корку ногтем — на пробу. И выругался шепотом, когда ноготь сломался.
— Это неправильно. Я же видела! — ахнула сивилла.
— Что?
— Он должен был стать другим. Янтарь не лжет…
Свое мнение насчет «правдивого» янтаря Вульм оставил при себе. В конце концов, это не его дело.
— Перевернись-ка на спину, — велела Эльза.
Натан вывернул голову, уставясь на сивиллу зрячим глазом. Кровать страдальчески заскрипела, грозя развалиться. Было ясно, что этим парень ограничится. На спину его не перевернула бы и рота гвардейцев.
— Что у тебя с лицом?!
— А что? — Натан щекой потерся о плечо. — Лицо как лицо… Это у Ямлака рожа страхолюдная! Я когда на размен шел, боялся. Вдруг и у меня такая станет? Не стала, хвала Митре! Не стала, да? Правда, госпожа Эльза?
Эльза медлила с ответом. Страхолюдина? Нет, это уж слишком. Но и красавцем Натана назвать было трудно. Губы — оладьями, и видно: не в драке расквасили. Глаза навыкате, ноздри раздулись, вывернулись. Еще не урод, и вообще, с лица воды не пить… Впрочем, кто сможет точно провести границу, за которой начинается уродство?
— Надо узнать, закончился ли размен. Что у тебя с ухом?
— А, это… Камнем порвало, когда меня убивали. Господа маги меня спасли! И господин Вульм. Если б не они…
Эльза жестом пресекла словоизвержение:
— У тебя были еще повреждения? После размена, и перед тем, как ты снова попал в грот?
Натан задумался, морща лоб.
— Два зуба выбили. Синяки, ссадины…
— Все?
— Ага.
— Закрой глаза.
Парень послушно зажмурился. Сивилла возложила руки ему на голову. Натан растекся кашей, губы-оладьи сложились в блаженную ухмылку.
— Еще могу, — бормотала сивилла, как в бреду. — Могу!..
Она тоже улыбалась, но улыбка на ее лице, обезображенном струпом, смотрелась жутковато. Эльза походила на безумную. Или одержимую. Снизу донеслись приглушенные шаги, голос Циклопа — слов было не разобрать — и стук входной двери. Господа маги изволили встать, понял Вульм. Не зовут, и ладно. Лучше за этими приглядеть. Еще взбесятся по новой… Он сам себе дивился. Кто б сказал, что Вульм из Сегентарры на старости лет станет подрабатывать нянькой — мигом зубов бы не досчитался! Денег, что ли, с Циклопа стребовать?
Под окном заржал пони.
— А это что у тебя? — спросила Эльза.
— Где?
— Вот, на голове.
— Шишка, небось. Ты меня… Когда вы меня толкнули, госпожа Эльза, я по лестнице кубарем… Ну, вот и набил.
— Я? Толкнула?!
— Вы не виноваты! Я дверь открыл, а вы как наброситесь! С ног меня сшибли… Я ж не знал, что вы такая сильная! — в голосе Натана звучал восторг. Парень неуклюже пытался льстить: — А шишка заживет! Подумаешь, шишка! Я на вас не в обиде. Честно!
— Шишка, значит, — Вульм без церемоний запустил пальцы в жесткую, кучерявую шевелюру изменника. Нащупал бугорок, и впрямь напоминавший шишку. Словно по наитию, передвинул ладонь правее, раздвинул волосы: — А это что?
— Где?!
— Щупай, щупай…
Натан лихорадочно обшаривал голову:
— Шишка! Еще одна…
— Как это тебя угораздило? Еще жениться не успел, а рога уже выросли!
— Рога?!
— Нет, это мозги наружу лезут! Много их у тебя, не помещаются…
Парню потребовалось время, чтобы осознать: насчет мозгов Вульм шутит. И насчет женитьбы. А насчет рогов — чистая правда. Вот они, под пальцами.
— Так что ж это теперь? Я что, демоном стану?!
Рожки. Вывороченные ноздри, губы-оладьи. Пласты исполинских мышц, ороговелые ступни с «трещинами» на пятках… «Копыта! — понял Вульм. — Точно, копыта!»
— Демоном? И не надейся! Скорее уж, бычарой.
Натан побагровел:
— Вы это серьезно, господин Вульм?!
— А что, в морду дашь? Забодаешь?
— Вы это бросьте… со мной шутки плохи…
— Ты сам прикинь, бедолага! Рога, копыта, силы — хоть паши на тебе…
— Я не хочу быком! Уж лучше демоном! — забыв о своих выдающихся достоинствах, парень сел на кровати. — Госпожа Эльза! Скажите ему! Вы же обещали! Мой отец платил не за быка…
Дрожа всем телом, сивилла отпрыгнула к стене:
— Я не знаю… Не знаю я! Обычный размен, таких много делали. Он должен был стать сильным! Очень сильным! Это вы отвели его в грот! Вы виноваты! У него еще не закончились изменения. А тут — ухо, зубы, ссадины… Янтарный грот продолжил размен! Перекроил его дальше… Я не знаю, что теперь будет!
Она закрыла лицо руками. Сгорбилась, сделавшись похожа на старуху. Надо же, изумился Вульм. По себе так не убивалась, как по парню. Женских слез он терпеть не мог. В прошлом Вульму доводилось отправлять женщин в мир иной. Но мучить — никогда. Не нравилось ему это, раздражало.
— Хватит! — рявкнул он. — Кто тут сивилла? Он еще будет меняться?
— Н-не знаю…
— А что ты знаешь? Как глаза выцарапывать?
— Я пробовала, — Эльза едва сдерживала рыдания. — Я даже что-то почувствовала… Мы обычно видим: закончилось, или нет. А тут ничего не разберешь. Это из-за двойного размена…
Она понурилась, остро переживая свою никчемность.
— Ладно, — Вульм махнул рукой. — Хватит рассиживаться! Дел прорва, а мы тут бычка щупаем… Вставай, красавец. Телочку твою мыть будем, завтрак готовить…
— Вы что?! Не смейте! Я сама!
Возмущенная Эльза была чудо как хороша, особенно в профиль.
— Сама-сама! А воду кто таскать будет? Демон Шебуб?
— Я буду! — воспрял изменник. — Я уже таскал…
— А я уже мылась! Ночью…
— Ничего, еще разок помоешься, — Вульм встал у окна. — Вон, гости к тебе едут…
Холодок пробежал по хребту. Пропустив один удар, сердце ринулось вскачь. Сивилла ты, выругал себя Вульм. Напророчил… От города к башне галопом мчался отряд всадников. Крылья плащей, блеск доспехов. И впереди — знаменосец с ало-зеленым стягом.
Цвета королевского дома.

2.

Ветер дул с моря.
Снег валил мокрыми, слипшимися хлопьями. Дома, деревья, перила Гертрудина моста, статуи королей на Владычном спуске — все превратилось в неопрятные, бесформенные сугробы. Редкие прохожие натягивали шапки на уши, прятали носы в воротники. Кто поумней, спешил убраться в тепло, под крышу. Трубы над харчевнями плевались едким, черным дымом. От набережной слышался грохот. Штормило, волны молотами били в берег. Вода сгребала гальку в пенную горсть, тащила на глубину, про запас. Пара утлых челноков, забытых хозяевами у причала — или рассохшихся до такой степени, что их бросили на произвол судьбы — сорвалась с привязи, умчалась в кипящую заверть, как две гончих, услышавших звук охотничьего рога. Было ясно, что обратно не вернется ни гвоздя, ни доски. Пенные гребни вздымались над насыпью, грозя ближайшим зданиям. Заполошно каркали вороны, кружась в сером, беспокойном небе. Их грай сливался с шумом воды и воем ветра — дикая, прекрасная, бесчеловечная симфония.
— Ты уверен, что здесь нет ловушки? — в сотый раз спросил Циклоп.
— Конечно же, есть, — в сотый раз ответил Симон.
Старец ехал на пони, сын Черной Вдовы брел пешком. Всадник из Симона был аховый: колокольня на сарайчике. Все казалось, что старца вот-вот сдует, унесет в метель. Ноги рослый маг поджимал, иначе подошвы башмаков чиркали по булыжнику. Следом увязалась кудлатая собачонка, время от времени облаивая путников.
— Ты мог бы отказаться…
— И ты мог бы.
— Нет.
— Ну и я нет…
Симон разбудил Циклопа на рассвете. В ладони мага копошился воробышек — серый комок перьев. Демоническое похмелье оставило старца, он был неприветлив и крайне раздражен. «Вот! — Симон ткнул воробья под нос сонному Циклопу. — Амброз зовет нас в гости…» Да неужели, взглядом спросил Циклоп. Воробей ему сразу не понравился. Придушить бы, да руки марать неохота. «Ты что, забыл, какой сегодня день?» Ужасный, согласился Циклоп. Худший из дней. «Эх, ты, — вздохнул Симон. И с грустью добавил: — Эх, я… А вот Амброз помнит. Сегодня День Поминовения. Семнадцатый день, если считать от смерти Красотки…» Сон как рукой сняло. Циклоп сел на кровати, кляня себя на все корки. Неужели семнадцатый? Он лихорадочно принялся считать: «Меч и Роза», ожидание аудиенции, поход к гроту… «Брось, — отмахнулся Симон. — Даже если Амброз ошибся, это ничего не меняет. Он зовет нас к себе в башню, к поминальному столу.» Ты идешь, спросил Циклоп. «Я-то иду. А тебе лучше остаться здесь. Поверь мне…» Он зовет нас двоих, спросил Циклоп. «Господа маги! — внезапно чирикнул воробышек. В хрупком голосе птицы угадывались интонации королевского мага. — Как один из людей, близких покойной Инес ди Сальваре, я имею честь пригласить вас на День Поминовения. Двери моей башни открыты для вас…» Воробей всплеснул крылышками и замолчал. Я не маг, сказал Циклоп. Амброз льстит мне. Что ж, идем вместе. Иначе совесть сожрет меня с потрохами.
— Водянка раздуй этого Амброза! Поставить башню у моря…
— Мы тоже хороши. Совсем из головы вылетело…
— Вспомнишь тут…
Дорога пошла в гору. Пони фыркнул, тряся головой. На обочинах рядами выстроились деревья — хмурые воины в броне, темной с серебром. Вечный дозор заступал путь ветру. И у вас бессонница, кивнул Циклоп. Ночью он почти не спал. Ворочался, заново взбивал подушку; сбрасывал одеяло на пол — или напротив, укрывался с головой. Ничего не помогало. Когда же дрема на миг окутывала воспаленный рассудок, Циклоп видел Красотку. Та сидела рядом, изменчивая, как морок. «Они болтают, что я сошла с ума, — жаловалась Красотка. — Свихнулась на Ушедших. Что они понимают? Вот, теперь и я ушла. Теперь и я Ушедшая…» Ты ушла, соглашался Циклоп. «Но ведь я здесь, с тобой?» Со мной, соглашался Циклоп. «Так почему я Ушедшая? Почему те, прежние — Ушедшие? И я, и они — Присутствующие…» Да, кивал Циклоп, втайне молясь, чтобы сон длился вечно. «Мы здесь, просто ты не замечаешь. Никто не замечает…» Циклоп хотел сказать, что он замечает, и садился на смятой постели, ловя руками воздух. Позже дрема возвращалась, и все начиналось сначала: «Они болтают, что я сошла с ума. Почему мы — Ушедшие? Мы — здесь, мы — Присутствующие…»
— Тебе ночью ничего не снилось? — спросил маг. — Необычного?
— Нет, — соврал Циклоп.
— Жаль. В День Поминовения снятся вещие сны.
— А тебе?
— Мне снился Шебуб. Он был похож на меня.
— Бред какой-то!
— Он мне часто снится, Шебуб…
Сперва Циклопу померещилось, что он вернулся домой. Башня Амброза была точной копией башни Красотки, только в полтора раза выше, и за бронзовой оградой в человеческий рост. Углядев в этом дурной знак, сын Черной Вдовы поморщился. Пони, дробно топоча копытами, миновал распахнутые ворота. Симон спешился, накинул поводья на копье ограждения. Наконечником копью служила человеческая ладонь. Мизинец, безымянный и большой пальцы были сцеплены в кольцо, указательный и средний — вытянуты к небу. Не сразу Циклоп заметил, что вытянутые пальцы равны по длине.
— О лошади позаботятся, — сказал маг. — Не беспокойся.
— Кто б о нас позаботился, — вздохнул Циклоп.
Словно отвечая на вопрос, двери башни открылись. За порог шагнул Амброз, одетый в черную, до пят, робу. Голову королевского мага покрывала бархатная ермолка, тоже черная. Щеголь, сегодня Амброз отказался не только от украшений, но и от обуви. Он стоял босой на снегу, поджимая озябшие пальцы.
— Я рад, что господа маги откликнулись на мое скромное приглашение. Скорбь и счастье поселились в моем сердце…
Я не маг, хотел возразить Циклоп. И промолчал.
— Кто, если не мы?
— Кто, если не мы? — откликнулся старец.
— Вода, и хлеб, и память…
Не закончив фразы, Амброз отступил назад. «Пойдем», — одними губами шепнул Симон. И двинулся первым, повторяя на ходу: «Вода, и хлеб, и память…» В холле, развешанные на оленьих рогах, их ждали черные робы — такие же, как у Амброза. Косясь на старца, Циклоп без возражений повторял все действия Симона. Снял шапку и верхнюю одежду, разулся; чуть помедлив, стянул куртку, рубаху, штаны, чулки… Рядом приплясывал голый Симон. Дождавшись, когда его спутник сбросит все, без остатка, старец взял ту робу, что подлиннее, и накинул на себя. Проклиная сквозняки, Циклоп надел вторую робу. Теплее не стало. Плиты пола были, наверное, выточены изо льда. Из рукава робы выпала ермолка. Циклоп натянул ее на макушку, пожалев, что это не кроличий треух. Он чувствовал себя деревенским дурачком, которого злые дети вовлекли в игру. Сляжем с простудой, будет Красотке поминовение…
Наблюдая за гостями, Амброз играл на варгане. Насморочные, вибрирующие звуки роем мух летали от стены к стене. От них ломило зубы, как от ледяной воды родника.
— Прошу к столу.
Они поднялись по лестнице на третий этаж. На стенах, прилепленные на штукатурку как попало, горели свечи удивительной формы. Их отливали по особому заказу: почки, бутоны, наплывы коры. Потеки воска лишь подчеркивали древесную природу свечей. Такие же свечи горели в малом зале, куда привел их Амброз. Зал пустовал, лишь круглый стол стоял в центре. Окно было открыто настежь. На узком, выкрашенном в лиловый цвет, подоконнике горкой лежал снег. Ветер гулял по углам, посвистывая с насмешкой.
Лучше бы я остался дома, подумал Циклоп. «Дома? — спросил кто-то, жестокий и справедливый. — Ты зовешь башню Красотки домом? Ты, приживала, взятый из милости? Полагаешь, годы, проведенные в качестве сиделки, дают тебе на это право?» Кто ты, возмутился Циклоп. Я тебя не знаю. Я никогда не думал так. И Красотка — ни словом, ни намеком… «Зови меня Присутствующим, — рассмеялись издалека. — Ты думал, что я — Ушедший, но ошибался…»
— Вода, и хлеб, и память. Я сделал все, что мог.
Жестом Амброз указал на стол, накрытый бедней бедного. На дощатой, исцарапанной столешнице, рядом с оловянными кружками и мисками, выточенными из липы, ждали стеклянные графины с водой. На краю лежала коврига ржаного хлеба. Вода тускло блестела, как зимнее небо на рассвете. Хлебную корку покрывали трещины и разломы, обугленные по краям. Вид ковриги наводил на мысли о холме, выжженном летним зноем.
— Слеза ледников Раджахата, — Амброз вынул пробку из ближнего графина. — Выше этой воды только звезды. Бледная кровь Нореха, отца подземных рек, — он взял второй графин. — Ею вспоены асфодели, цветы забвения. Глубже этой воды лишь огненные реки ада.
— Ты постарался, — кивнул Симон. — Инес будет довольна.
— Я постарался. Я виноват перед ней…
Амброз замолчал, словно чего-то ждал. Взгляд его перебегал с одного гостя на другого. Время шло, и старец прервал молчание:
— Я виноват перед ней, — повторил Симон.
Он обернулся к Циклопу:
— Еще не поздно уйти. Мы не обидимся. Поминовение, как его понимаем мы, маги, отличается от простых поминок. Вкусив нижней и верхней воды, отломив краюху хлеба, ты будешь вынужден делать то же, что и мы. Обратного пути не будет. Хорошенько подумай, прежде чем помянуть Инес по нашему обычаю…
— Что вы собираетесь делать? — спросил Циклоп. — Обращать реки вспять?
— Каяться. Каждый из нас признается в тягчайшем грехе, который он совершил по отношению к усопшей. И не солжет ни словом. Даже если захочет, не сможет. Амброз знал, что предлагает, и я знал. Я хотел, чтобы ты увидел все своими глазами, прежде чем отступить. Считай это слабостью. Тем более, что твоей вины перед Красоткой нет. Уж я-то знаю… Уходи, и возьми пони. Ты устал, тебе ни к чему возвращаться пешком.
— Я виноват перед ней, — сказал Циклоп.
Ему стало жарко, когда он шагнул к столу.

3.

— Открыть ворота!
Трубный глас швырнул караульщиков к рычагам запорных механизмов. Им и в голову не пришло спросить: «Кто едет? По какой надобности?» Ало-зеленый стяг с единорогом, кирасы и плащи королевских гвардейцев говорили сами за себя. Замешкаешься — плетью огреют! Безумный оркестр заиграл лихую плясовую: стук зубчатых колес, скрип канатов… Громыхнула, поднимаясь, решетка. Рванул уши скрежет открывающихся ворот. Могучие, из дубовых брусьев, почерневших от времени, окованные полосами железа, ворота отвыкли от спешки. Они сопротивлялись, как могли, надсадно жалуясь на судьбу. Ничего, заставили, успели. Галопом отряд вылетел из города. Начальник караула стащил шлем и войлочную шапку-подшлемник, утер выступившую на лбу испарину. Было слышно, как вояка бормочет молитвы.
Пронесло, хвала Митре!
Отряд шел строем, не растягиваясь. Сказывалась выучка — и людей, и коней. Мчались так, словно гнались за врагом, словно сама зима удирала от них сломя голову по обледенелому тракту. Снег — бураном из-под копыт. Летит, клубится белое крошево. Позади искрится пурга, опадает горстями серебра, стелется поземкой. Не люди скачут — Морозная Охота.
Нет, не она. Охоте положено во всем белом быть.
Масляные отблески на стали кирас. Кони — вороные красавцы. Всадники в седлах — как влитые, не покачнутся. Гривы по ветру; плащи по ветру. На лицах — зимние маски: черная кожа с оторочкой из седого бобра. Личная гвардия короля не имеет лиц.
Красиво шел отряд. Неумолимо.
Предместья кончились. Впереди быстро вырастала башня Инес ди Сальваре. Одинокая, она торчала из заснеженного поля, как печная труба великаньего жилища, погребенного под землей.
Туда!

* * *

…беда, вздрогнул Вульм. В сравнении с этой бедой рога и копыта Натана выглядели мелким недоразумением. Выскользнуть из башни? Затаиться, переждать? На бегство не осталось времени. Затравят в сугробах, как волка, нагайками шкуру сдерут.
— Заткнулись! Оба! Прячьтесь, живо…
— Я?!
— Мы?!
— Я ничего дурного…
— Чью обитель сожгли? Мою, что ли? Думаешь, без ведома короля?!
— А как же Натан…
— Его король господам магам отдал. Хватит болтать! Прячь ее, болван…
— Куда?

* * *

Слитные удары копыт сотрясали промерзлую землю. Один из всадников взмахнул рукой, указывая направление. Неотличим от прочих, крайний в третьем ряду, он уверенно командовал гвардейцами. Отряд свернул на всем скаку — многоногий, многоглавый дракон, вильнув телом, ушел с тракта в сторону. Перед мордами лошадей взметнулся белый вихрь. Копыта вспороли сверкающую на солнце снежную целину. От дороги к башне вела едва протоптанная тропа: она то исчезала, то возникала вновь, мало чем отличаясь от девственного поля.
Тропа — для бродяг.
Гвардейцы его величества скачут напрямик.

* * *

— …в подвал?
— Там в первую очередь смотреть станут.
— На чердак?
— Там — во вторую.
— Я знаю! — штаны парень натянуть успел, а подходящей рубахи для него так и не нашлось. — На третьем этаже… Там каморка есть. Дверца в цвет стен, внутри — барахло, тряпье всякое. Если в него зарыться…
Взревел рог, возвещая о скором явлении гостей. Охнув, Эльза сжалась в комок. Губы сивиллы тряслись. Вульм же молился об одном: чтобы Натана не охватила бычья, слепая ярость. Кинется спасать, дуролом, грудью на мечи…
Вульм из Сегентарры хорошо знал, чего стоят самые могучие мышцы против холодной стали.
— Веди ее туда, — приказал он Натану. — Быстро! Завали барахлом; лишь бы не задохнулась. Дверь закрой. И бегом сюда, с веником. Будешь подметать…
— Бегу! — просиял Натан.
Изменник ухватил Эльзу за руку — и потащил сивиллу прочь, грохоча копытами, как вся королевская рать.
— Катанки натяни, болван! — рявкнул вдогонку Вульм.
Выскочив на площадку лестницы, он перевесился через перила и заорал:
— Эй, Циклоп! Симон! Гвардия на пороге! Встречайте!
Господа маги не отозвались.

* * *

Повинуясь жесту предводителя, гвардеец на скаку поднес к губам рог — отверстие в маске это позволяло. Грозный рев тараном ударил в башню, эхом расплескался по округе. Кони замедляли ход. Рассеивалась, опадала снежная пыль. Низкое зимнее солнце превращало ее в алмазные россыпи. Пятьдесят шагов до башни. Двадцать. Десять. Здесь начиналась расчищенная, утоптанная площадка с рукотворными сугробами по краям.
Кони встали, как вкопанные.
Всадники спешились. Четверо двинулись в обход башни, попарно огибая здание с востока и запада. По колено проваливаясь в скрипучий снег, они ни разу не сбились с широкого, размеренного шага. Трое, в том числе и знаменосец, остались с лошадьми. Остальные выстроились перед дверью. Замерли черным дозором. Предводитель был среди них — безликий, молчаливый, такой же, как все. Миг неподвижности, и он шагнул вперед. Схватил дверной молоток, в раздражении оборвав цепочку — и вместо молотка грохнул в дверь кулаком в латной перчатке. Раз, другой, третий.
— Именем короля! Открывайте!

* * *

— …Бел вас раздери!
Забыв о возрасте и больной ноге, Вульм ссыпался вниз по лестнице. Сунулся в кабинет, в гостевую комнату, где ночевал Симон — никого. Дверь в подвал была заперта. Тайком проскользнуть в верхние этажи башни господа маги, язву им на копчик, не могли.
— Циклоп! Симон!
Тишина.
Запоздалое озарение родилось в грохоте, от которого содрогнулась входная дверь. Верхняя одежда — ее нигде не было. Исчезли сапоги Циклопа, с вечера стоявшие у стены. Вульм вспомнил стук двери, ржание пони — и обозвал себя старым дурнем. Мог бы и догадаться. Господа маги отправились в город по своей мажьей надобности. А ты, братец Вульм, человек большой удачи. Ты будешь за всех отдуваться.
— Именем короля!
Он сорвался с места. Нога-предательница подвела в самый неподходящий момент. Охнув, Вульм ухватился за вешалку, пережидая укол раскаленной иглы. Колено горело, как в огне. Дверь плясала под ударами. Того и гляди, с петель снесут.
— Открывайте!
— Иду! Сейчас…
Скрипя зубами от боли, он доковылял до двери, отодвинул засов. В лицо ударило колючим холодом. На пороге воздвигся черный, словно уголь, истукан в маске.
— Где хозяева?
Королевская гвардия входит, не поздоровавшись. В голосе истукана сквозила злость. Почему хозяева сами не встречают? Не стоят на коленях, склонив головы под меч?!
— Никак нет, ваша милость!
— Что значит — никак нет?
— Хозяев никак нет! Уехали…
— Куда?
— Не могу знать, ваша милость! Ушли без доклада…
В случае нужды Вульм умел прикинуться простаком. Старый солдат, последний умишко булавой отшибло. Нанялся в слуги, ковыряюсь помаленьку. Харч отрабатываю…
— Так уехали или ушли?
Вкрадчивая ласковость, с какой гвардеец задал вопрос, насмерть испугала Вульма. Он воочию увидел блеск клинка, и свою голову, откатившуюся туда, где раньше стояли Циклоповы сапоги.
— Виноват, ваша милость! Господа маги лошадь взяли. Но лошадь у нас одна, а господ магов двое. Я так думаю, что один верхом уехал, а другой — пешком ушел.
— Давно?
Вульм задумался, морща лоб.
— Не могу знать, ваша милость!
— А что ты можешь знать, бездельник? Хоть что-нибудь, чтобы остаться в живых?
Должно быть, великий Митра осенил Вульма тенью крыла. Выпрямившись, насколько позволяло больное колено, Вульм выкатил грудь колесом и заорал, брызжа слюной:
— Жизнь за короля! Наши жизни за его величество!
— Хорошо, — кивнул опасный гость. — Живи, военная косточка…
И обернулся к остальным:
— Возвращаемся!
Вторя ему, сверху прозвучал отчаянный визг. Что-то, громыхая, упало. Визг усилился. Раздался топот, словно по лестнице взбирался горный тролль.
— В чем дело?!
— Служка, ваша милость. Балбес балбесом, что ни дай — уронит. Крыс боится, страшное дело. Хозяева наняли, мне в помощь. Я-то в годах…
— Не много ли у вас прислуги развелось? — от этих слов в башне похолодало. — Эй, гвардия! Проверить, кто тут есть!
Миг, и в прихожей сделалось тесно. Вульма прижали к стене, деловито обыскали. Он терпел и втихомолку радовался, что оставил оружие в спальне. По всей башне уже грохотали каблуки гвардейцев. Лязгали засовы и задвижки, хлопали двери, распахиваясь от пинков. Двое с закрытыми фонарями в руках полезли в подвал.
— Взяли! — доложили с лестницы.
На ступеньках мялся Натан, косясь на мрачных стражей. Из-за могучего плеча изменника выглядывала Эльза, дрожа всем телом.
— Имя?
— Натан я.
— Слуга?
— Ага… Я полы мел, а меня по загривку…
— На тебе пахать надо, метельщик. Продолжайте обыск.
У Эльзы имя спрашивать не стали. Девка, и девка, что с нее взять. Всю троицу втолкнули в кабинет. В дверях встали двое гвардейцев, и еще один — у окна. Вульм пожал плечами и уселся на пол, привалившись спиной к остывшему камину. Не в кресло ж слуге садиться? Натан, сопя, устроился рядом. Сивилла осталась стоять. На щеках ее пылал лихорадочный румянец.
— Чего визжала?
— Крыса…
— Тьфу, дура! — Вульм плюнул в сердцах.
— Не разговаривать!
Натан с опозданием собрался что-то вякнуть, но Вульм ткнул балбеса кулаком в плечо, и парень прикусил язык. Молчать — так молчать. Зачем нарываться?
— Никого… — долетало снаружи.
— Здесь тоже никого…
В кабинет стремительным шагом ворвался тот гвардеец, что допрашивал Вульма на пороге. Подозревая в нем важную птицу, Вульм поспешил встать. Мол, старый солдат начальство задницей чует. Натан остался сидеть.
— Кто из вас знает, где…
— Я здесь.
Гордо выпрямившись, сивилла шагнула вперед, как доброволец, выходящий из строя. Гвардеец удивился. Видно, не привык, чтобы его прерывали. Две льдинки сверкнули в прорезях маски:
— Как ты смеешь, дрянь…
Эльза ожгла грубияна взглядом:
— Я не дрянь. Я — Эльза Фриних, сивилла Янтарной обители. Наверное, последняя. Вы же за мной прискакали? Вот я, забирайте. Они, — жестом Эльза указала на мужчин, — ни в чем не виноваты. Они не знали, кто я.
«Светлая Иштар! — ахнул Вульм. — Ой, дура! А еще провидица…»
Гвардеец молчал. Рывком, словно присохшую повязку с раны, он содрал с лица маску. Гладко выбритые щеки блестели от испарины. Между бровями залегла глубокая складка. Дергалось нижнее веко; казалось, он подмигивает Эльзе. Бледный, как покойник, до крови закусив губу, гвардеец прикипел к сивилле взглядом. Так смотрят на смерть, уже взмахнувшую серпом; так встречают спасение в глубочайшей из бездн. О чем думал этот человек? Какие страсти рвали в клочья его душу?
— Ваше величество, — в дверь сунулись с докладом. — Больше никого…
Король швырнул в докладчика скомканной маской. Поймав маску на лету, тот согнулся в глубоком поклоне.
— Взять ее, — прошептал Ринальдо. — Взять…
И взорвался истошным воплем:
— По коням!
Все пришло в движение. Подхватив Эльзу, гвардейцы повлекли ее прочь. «Эй, вы куда? — спохватился Натан. — Вы это…» Вульм хотел удержать его — убьют дурака! — но парня не удержала бы и цепь. Неуклюжей рысцой Натан ломанулся за гостями. На свое счастье, он опоздал. Когда голый по пояс изменник выбежал из башни, отряд галопом уходил к городу. В чьем-то седле парень разглядел Эльзу, закутанную в плащ. Крича, Натан побежал следом, но никто из всадников не обернулся. Расстояние между гвардейцами и изменником быстро увеличивалось. Когда отряд выбрался на тракт, Натан с разбегу упал на колени и заплакал. Слезы катились по лицу, студеный ветер без жалости сек могучее тело, а парень все давился рыданиями, не в силах успокоиться. От башни, проклиная все на свете, к нему торопился Вульм с кожухом в руках. Простудится, бестолочь, сляжет — выхаживай его потом…

4.

Вода осветила кружку изнутри.
Зимний рассвет в горах — вот что плескалось в оловянной колыбели. Лицо Амброза было подобно лицу грустного бога, понимающего, что мир не удался. Темные, резко очерченные брови сошлись на переносице. Единым глотком Амброз Держидерево осушил кружку. Утер губы рукавом робы; помолчал, вспоминая.
— Говорю живым и мертвым, — сказал он. — Скале и ветру, молнии и дубраве. Инес ди Сальваре, прости меня. Я поднял на тебя руку, желая силой отобрать то, что мне не принадлежало. Это было двадцать лет назад. Может, больше, но я уже плохо помню. Я явился в твою башню, сделав вид, что желаю любви. Пятый год мы не жили, как муж и жена…
Вздрогнув, Циклоп глянул на Симона. Старец еле заметно пожал плечами. Это правда, говорил весь его вид. Они были супругами, Красотка и Держидерево. Расстались по обоюдному желанию. Что здесь удивительного? Будь Амброз ей чужим, разве он позвал бы нас на День Поминовения?
— Иногда я приходил к тебе. По старой памяти, смеялась ты. Щедрая Инес, безумная Инес… Ты встречала меня, как мужа, и провожала, как гостя. Два взрослых человека, связанных общим прошлым. До тех пор, пока я не пришел за Оком Митры. Я сулил деньги, большие деньги. Обещал ценности превыше золотых монет. Ты рассмеялась мне в лицо, и гнев превратил меня в лесной пожар…
Амброз подошел к распахнутому окну. Снял ермолку, скомкал в кулаке. Ветер растрепал ему волосы, двумя оплеухами вернул румянец на бледные щеки. В молчании Симон налил в кружку воды из второго графина, отнес Амброзу и вернулся к столу, стараясь идти как можно тише.
— Говорю живым и мертвым. Скале и ветру, молнии и дубраве, — летняя ночь клубилась в кружке, и королевский маг выпил ее до дна. — Я виноват. Я всегда был сильнее тебя, Инес. Я всегда был слабее тебя. Сила и слабость ходят рука об руку… Я взял бы Око Митры без спросу, оставив тебя рыдать в тенетах корней. Мне, грабителю, помешал другой грабитель. Жалкий щенок! Ворвавшись в спальню, он пырнул меня стилетом. Дальше все было, как в тумане. Кажется, он схватил диадему, расшиб голову о край секретера… Нет, не помню. Рана жгла меня, жарче раны пылал стыд. Но стократ горячей стыда было то, что магия вытекла из меня. Не знаю, что произошло в твоей спальне, Инес. Знаю лишь, что вся моя мощь превратилась в пыль. Я по сей день кричу по ночам. Мне снится, как я корчусь от беспомощности…
Взяв нож, тронутый ржавчиной, Симон отрезал краюху хлеба. Амброз вернулся к столу, принял хлеб и откусил кусочек. Разжевал, проглотил, дернув кадыком.
— Говорю живым и мертвым, — он мял краюху в пальцах, как гончар мнет глину. Крошки сыпались на пол. — Скале и ветру, молнии и дубраве. Никогда больше я не приходил к тебе в башню, Инес. Если мы встречались в городе, ты отворачивалась. Спустя год я узнал от Газаль-руза, что ты приютила какого-то оборванца. Был ли это грабитель, исцеленный тобой? Случайный бродяжка? Не знаю, и знать не хочу…
Исповедь, подумал Циклоп. Или ловушка? Внимательно следя за Амброзом, он не видел признаков лжи. Не лгал маг и на словах. Грех его был хорошо знаком сыну Черной Вдовы. Могло ли случиться так, что День Поминовения замышлялся, как западня? Утонув в раздумьях, Циклоп потянулся к графину, желая налить себе воды, но старец жестом остановил его.
— Слушайте меня, живые и мертвые, — Амброз возвысил голос. — Я раскаиваюсь в содеянном. Отпусти меня, Инес, как я отпускаю тебя!
— Мертвые слышали, — сказал Симон. — Живые свидетельствуют.
— Кто за мной?
— Тень за тобой. Вчерашний день за тобой. И я, Симон Остихарос, прозванный Пламенным…
Старец налил себе воды, взятой с ледника. В кружке полыхнула радуга, встающая над заснеженным пиком. Пил Симон долго, смакуя каждую каплю. Он держал кружку двумя руками, как пастух держит свирель. И впрямь, далеко, едва слышимая, возникла мелодия — нежная, как тополиный пух весной. Она кружилась по залу, а Симон размышлял. Наконец он поставил кружку на стол, и музыка сгорела дотла, вспыхнув от случайной искры.
— Говорю живым и мертвым, — сказал старец. — Огню в горне, лаве в утробе вулкана. Инес ди Сальваре, прости меня. Я убил тебя, не желая этого. Я, твой учитель и твой любовник — твой убийца молит о прощении…
Амброз слушал с вежливым интересом. Ни одна черточка не дрогнула на его лице. В отличие от Циклопа, для королевского мага не были новостью слова «твой учитель и твой любовник». Что же до признания в убийстве…
Ловушка, уверился Циклоп. Зря мы пришли сюда.
— Я подозревал тебя, Циклоп. Я явился в башню Красотки, чтобы вырвать правду силой. Я хотел увидеть Инес в заточении — или ее труп. Я грозил тебе, верный друг, и ошибся. Инес, я увидел тебя живой и свободной. Да, это длилось недолго. Да, тебя трудно было узнать. Какая разница? Ты умерла, защищая Циклопа от меня. Говорю живым и мертвым…
Амброз подлил воды в кружку — сумрака Шаннуранских подземелий. Симон отхлебнул глоток. Остальное он выплеснул себе на ладонь, и смочил лоб. Зажмурился, когда капли стекли ему в глаза. Под веками двигались глазные яблоки, словно маг что-то прозревал во тьме. Сейчас Симон очень походил на изнуренного, закованного в цепи пленника, каким его увидел маленький Краш — с зашитым ртом, в ожидании прихода Черной Вдовы.
— …огню в горне, лаве в утробе вулкана, — взяв кусочек хлебного мякиша, старец бросил его в рот. — Я виновен в твоей смерти, Инес. Я раскаиваюсь в содеянном. Отпусти меня, Инес, как я отпускаю тебя!
— Мертвые слышали, — кивнул Амброз. — Живые свидетельствуют.
— Кто за мной?
— Тень за тобой. Вчерашний день за тобой. И я, Краш Сирота, сын Черной Вдовы, которого знают, как Циклопа…
Циклопу почудилось, что язык Вдовы облизал его с ног до головы. Под повязкой шевельнулось Око Митры, гоня по жилам густую кровь. «Это говорю я? — спросил он себя. — Нет, правда, я?!» Пальцы сжали гладкие бока кружки. Прикипели, стали частью металла. Амброз налил воды — ливня в ущелье. Вкуса Циклоп не почувствовал. Если раньше он полагал воду и хлеб, и робы на голое тело, и слова, от которых за лигу несло дешевым пафосом, частями представления, в котором он сам — скорее зритель, то первый же глоток вывернул цинизм Циклопа наизнанку. Захоти он промолчать, солгать, вспомнить о несущественном — слюна во рту превратилась бы в яд.
— Говорю живым и мертвым, — слова рождались без усилий, неся странное облегчение. — Рубину и яшме, алмазу и граниту. Инес ди Сальваре, прости меня. Я убил тебя, не желая этого. Твой приемыш, твой любовник — твой убийца молит о прощении…
Губы Симона побелели.
— Я служил тебе сиделкой. День за днем я видел, как ты страдаешь. Сперва я полагал, что это болезнь магов, от которой нет лекарства. Мог ли я предположить иное? Впервые я заподозрил свою вину, когда ты отказалась присутствовать при лечении Симона Остихароса. Это был третий или четвертый раз, когда он пришел в башню. Ты еще выглядела человеком в достаточной степени, чтобы без боязни выйти к нам. Ты отказалась, Инес. Раньше ты всегда стояла рядом со мной, и вот — осталась в спальне. К сожалению, было поздно… Ты знаешь, как я лечил Симона. Я же теперь знаю другое. Вам, искушенным в магии, пропитанным ею насквозь, нельзя стоять рядом, когда Око Митры обращает камень в камень. Только больной и лекарь…
Резким движением Циклоп сорвал повязку. Во лбу его чернел уголь. Бархатный антрацит на сколах отблескивал сталью. Розетка из вздувшихся вен плотно охватила Око Митры. Так пекарь вьет плетенку из жгутов теста, а в центр кладет горстку повидла из чернослива.
— Это был я, — сказал он Амброзу. — Грабитель, щенок, оборванец. Я ударил тебя жугалом. Когда ты умрешь, я покаюсь в этом. Если можешь, прости сейчас.
Забыв обо всем, Амброз качнулся вперед. Взгляд мага кипел от жадности. Двадцать лет он был уверен, что драгоценность хранится в Красоткиных сундуках. И вот — Око явилось ему там, где Амброз меньше всего ожидал его увидеть. Он помнил рубин, но ни на миг не усомнился в природе «третьего глаза», увидев простой уголь. Роба хозяина башни колыхнулась, словно под ней было не тело, а листва под ветром. Амброз открыл рот, хотел что-то сказать…
— А-кха-а-а!
Рвотный спазм сотряс мага. Кашляя, он навалился животом на край стола. Из уголка рта, марая робу, вытекла струйка желчи. Колыхнулась вода в графинах. Раздался слабый треск. Казалось, столешница вот-вот рухнет под тяжестью хлеба. Кружка Циклопа заплясала, с глухим звоном упала на пол; откатилась в угол.
— День Поминовения, — напомнил Симон, и треск смолк. — Вода и хлеб, и грех перед умершей. Ничего больше. Мы ждем, Циклоп.
Циклоп долго пил из графина. Вода текла ему на грудь — угольная пыль в шахте. Остаток он, сдернув ермолку, вылил себе на голову. Взял ковригу, откусил там, где корка подгорела.
— Говорю живым и мертвым! Сапфиру и базальту, аметисту и бирюзе. Я виновен в смерти твоей, Инес, как чумная крыса виновна в том, что город опустел. Крыса не знает, почему люди корчатся в муках. Вот и я не понимаю до конца, что превратило тебя в чудовище, а позже — в мертвеца. Я лишь раскаиваюсь в содеянном. Отпусти меня, Инес, как я отпускаю тебя!
— Мертвые слышали, — сказал Симон.
— Живые свидетельствуют, — сказал Амброз.
— Кто за мной?
— Никого за тобой, — хором ответили маги. — Круг замкнут.

5.

Дикая скачка через весь город осталась позади.
У ворот ей на голову накинули глубокий капюшон. Эльза не видела дороги. Лишь слышала, ощущала всем телом, как гулкие удары копыт по наезженному тракту сменились звонким щелканьем подков по булыжнику мостовой. Кавалькада встала, и ее сняли с лошади. Капюшон сбился, теперь она могла хоть что-то видеть. Ее подхватили под руки, стремительно вознесли по массивным ступеням. Сами собой отворились высокие двери. Эльза успела разглядеть золоченые ручки в виде драконов. На миг почудилось: драконы несут стражу, выпучив глаза из императорского жадеита. Распознают врага — оживут, вырастая в размерах, распахнут клыкастые пасти…
Лестницы и галереи. Анфилады комнат с отделкой из яшмы и мрамора, оникса и полосчатого скарна. Бархат портьер, ковровые дорожки. Яркое пламя свечей в шандалах, отблески огня в лакированных половицах. Тени на стенах; тени, спешащие убраться прочь, раствориться в темноте нефов и боковых коридоров. Стража? Слуги? Призраки? Сивилле приходилось бежать, чтобы поспевать за конвоирами. Оступись она, замешкайся — подхватят и понесут, не издав и звука. Эльза была уверена: ее стражи лишены языков, или немы от рождения. Наконец перед ними открылись последние двери: узорчатые, с инкрустацией перламутром, с парой серебряных единорогов. Открылись — и сомкнулись за спиной.
Безмолвные стражи остались снаружи.
Здесь было жарко натоплено, в отличие от остального дворца, где сивиллу спасал от сквозняков лишь меховый плащ гвардейца. Она сбросила капюшон; принюхалась. Пахло горячим воском и маслом, а еще — бедой. Страданием, больным телом. Эльзе были хорошо знакомы эти флюиды. Их не мог заглушить ни пряный аромат фимиама, курящегося на эбеновой подставке, ни вонь лекарственных мазей. Лампады едва горели, стены комнаты терялись во мраке. Одинокая свеча на столе выхватывала из тьмы ряды склянок со снадобьями, медный тазик с водой, пухлый ком нащипанной корпии, чистые ленты полотна для перевязки — и разложенные на холсте инструменты хирурга. Ланцеты и зажимы, щипцы и кривые иглы, крючки — и узкая, идеально отполированная мелкозубая пила. Эльза задрожала при виде этой пилы. Перед сивиллой, как из тумана, проступила комната целиком — насколько позволяло скудное освещение. Второй столик, поменьше; высокая, оплетенная лозой бутыль, рядом — золотой кубок. Кушетка с атласным сиденьем, два кресла-раскоряки, похожие на жаб; шкаф-секретер в углу, еще один шкаф, под потолок — не иначе, платяной. И широкая кровать под балдахином. Присмотревшись, Эльза поняла, что балдахина на самом деле нет. Четыре столбика по углам кровати — на месте, а то, что должно на них покоиться, отсутствует.
От изголовья отделилась тень. Чтобы не закричать, Эльза закрыла рот руками. Тень шагнула в круг света, превращаясь в человеческую фигуру.
Король был уже здесь.
— Подойди.
В голосе Ринальдо III скрежетало ржавое железо.
— Ближе!
Рука короля указала место, и Эльза встала у кровати. «Где ты, Эльза?» — спросила она себя. И ответила: «Во дворце.» «Кто перед тобой, Эльза?» Запах беды усилился. От него щипало глаза и першило в горле. Перед сивиллой лежал принц Альберт, юный сын короля. Ребенок разметался в горячке на влажных, сбившихся простынях. Серое лицо покрыла испарина, пряди волос облепили лоб. Изо рта, обметанного жаром, несся стон. Левая нога принца была похожа на корявую, окровавленную сосульку. Белизну повязок уродовали бурые пятна.
— Наш сын. Наследник. У тебя есть дети?
— Нет, ваше величество…
— Не важно. Лечи! Спасай!
Она наклонилась над ребенком.

…кони ломятся через редкий подлесок. Трубят рога, захлебываются лаем собаки. Проваливаются по брюхо в рыхлый снег, вскидываются, отряхиваясь. На гребне холма мелькает рыжий росчерк. Лиса! Не уйдет! Бурые стволы вязов мчатся навстречу, расступаясь в последний миг. Под копытами хрустит, ломаясь, наст. От топота дрожит земля. Сотрясается, роняя целые сугробы, черное кружево ветвей над головой. 
— Сюда, мой принц! 
— Вижу! 
Не сходя с размашистого полевого галопа, конь сворачивает правее. Выносит седока на гребень, где раньше была лиса. Вон она, беглянка! Уходит по склону, петляя и оставляя за собой неровную стежку следов. За ней! Витая плеть обжигает коню бок. 
— Осторожнее, мой… 
Ха! Осторожность для трусов! Они приходят к добыче последними — глазеть на чужие трофеи. А я буду первым, всегда и во всем! Я — будущий король! Загонщики с егерями отстали, и доезжачие отстали, вместе со сворой. Они свое дело сделали. Мы остались вдвоем: я — и рыжая плутовка. Петляй, глупая тварь. На открытом склоне тебе не спрятаться! Рыжее на белом; и белое вот-вот окрасится алым… Азарт погони распирает грудь. Жаркая, юная кровь набатом стучит в висках. Получив от седока шенкелей, конь берет в карьер — опасный аллюр на скользком, промерзшем склоне. Копыто ныряет в рытвину, скрытую под настом. Конь не ржет — вскрикивает. Страшно, по-человечески. Хрустит кость. Небо и земля вертятся безумным колесом. Сердце подкатывает к горлу, превращается в кляп… 
Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Смертная тяжесть наваливается, давит. Ржавые зубья пилы рвут ногу, от щиколотки до середины бедра. Да будет тьма, говорит кто-то. Да будет тьма, мой принц. 
Приходит тьма. 

— Я…
Эльза судорожно глотала воздух, не в силах надышаться. Казалось, это из нее вышибло дух при падении. Какое счастье — дышать! Просто дышать… Увы, такую простую истину понимаешь лишь тогда, когда дышать становится нечем.
— Я видела! Я знаю…
— Видела?
Резкий, лающий окрик Ринальдо III бичом стегнул сивиллу, окончательно вырвав из плена грез. Обрывки прозрения, яркого, как никогда, опадали листвой под порывом ветра, кружились, таяли утренним туманом.
— Знаешь?! — в плечо Эльзы вцепились орлиные когти. Сжали, оглушив болью. Лицо короля придвинулось вплотную, оскалилось: — Тогда лечи!
Эхо крика загуляло под сводами комнаты. Лампады и свеча одарили Ринальдо дюжиной теней. Казалось, это они, августейшие тени, перекликаются сейчас по углам, не желая успокоиться.
— Я не лекарь, ваше величество!
Забывшись, Эльза тронула потный лоб ребенка — и в испуге отдернула ладонь. Похоже, мальчика напоили маковой настойкой, чтобы принц впал в забытье.
— Ты сивилла! — в горле короля клокотал звериный рык. Еще слово, и Ринальдо разорвет женщину на куски. — Ногу ему все равно не спасти. Ее отрежут. Понимаешь? Отрежут! Видишь пилу?
Король сгорбился. Поднес к груди трясущиеся руки, словно пытаясь удержать в них живой, трепещущий комочек. Сердце?! Взгляд Ринальдо полыхнул безумием:
— Сделай ему размен!
Горячий, страстный шепот змеей полз в уши Эльзы:
— Пусть он станет самым сильным! Мудрым! Изворотливым! Ловким, в конце концов! Править можно и без ноги… Он должен быть лучшим!
Облизав пересохшие губы, король по-волчьи склонил голову на бок:
— Тебе все ясно?!
— Да, ваше величество, но…
Пощечина швырнула ее на пол. Вскочив, Эльза почувствовала, что с трудом держится на ногах. Но схватилась она не за край стола, не за горящую щеку — за диадему. Хвала Иштар! Диадема осталась на месте. И удар пришелся по здоровой щеке, не разбил в кашу подживающий струп. Считай, повезло вдвойне.
Долго ли продлится такая удача?
— Мы ждем, — напомнил Ринальдо.
На бледном лице короля гасли багровые пятна. В свете лампад они казались черными, превращая короля в мертвеца, восставшего из гроба. Мертвым чужды страсти. Мертвым не ведом гнев. Утратив все человеческие чувства, Ринальдо возвышался глыбой приозерного льда.
— Янтарный грот не дарит человеку талант, — во рту было солоно от крови. — Он не может сделать изменника великим полководцем или мудрым правителем. Ловкость, сила, зоркий глаз… Отличная память, но не талант! Не ждите чудес, ваше величество.
— Сила, ловкость, зоркий глаз, — король усмехнулся одними губами. — В обмен на кусок плоти. Это, по-твоему, не чудо? Хорошо, мы поняли. Мы не станем требовать невозможного. Что еще, женщина?
Внезапная покладистость короля испугала Эльзу больше насилия. Отчаянно, до рези внизу живота, захотелось по малой нужде. Эльза топталась на месте, как маленькая девочка, которой приспичило. Она не смела спросить у Ринальдо позволения.
— Принца надо отвезти в Янтарный грот.
— Ты что же, ничего не знаешь?
— О чем вы, ваше величество?
— Янтарный грот уничтожен. Его больше нет.
В душе Эльзы, к ее изумлению, не отозвалась и самая тонкая струна.
— Простите, ваше величество. Это какая-то ошибка. Я — сивилла, я бы почувствовала. Янтарный грот цел. Вас кто-то ввел в заблуждение.
Устала бояться, подумала Эльза. Всему есть предел.
— Жаль, — вздохнул Ринальдо. — Если ты не чуешь даже этого… От тебя не будет толку. Какая ты, к Белу в задницу, сивилла?!
Рев короля сотряс дворец. Ринальдо сгреб сивиллу в охапку, словно намеревался швырнуть спиной в стену. Встряхнул так, что у Эльзы лязгнули зубы.
— Что ты видела? Говори!
— Ваш сын… лисья охота… Конь оступился на склоне!..
— Верно, — прошептал король. — Все верно…
Он отпустил Эльзу — и вдруг упал перед ней на колени. Эльза отшатнулась, но Ринальдо повлекся следом, вцепившись в край ее одежд:
— Ты сивилла! Провидица!
Лицо короля плавилось мольбой. Из глаз текли слезы:
— Все, что пожелаешь! Титул! Золото! Новая обитель!
Он прижался лбом к ее бедру:
— Умоляю…
Сивилла вскинула руки к лицу, желая хотя бы ладонями отгородиться от ужасного зрелища. Коснувшись янтаря диадемы, пальцы ощутили теплый, живой пульс. Если откажусь, поняла она, мне не жить. Если соглашусь — скорее всего, тоже. Жаль мальчика…
— Я попытаюсь, ваше величество.
Король встал. Брезгливо отряхнул колени. Сверкнул улыбкой:
— Мы счастливы. Что вам нужно, моя госпожа?
Деловит, собран, ироничен. За считанные минуты перед Эльзой возникали, чтобы исчезнуть, разные люди, и все они были Ринальдо III, королем Тер-Тесета.
— Время, чтобы собраться. Сосредоточиться.
— Мы понимаем, — кивнул король. — Нам известно, что такое сосредоточение. Приступайте.
— Здесь? Сейчас?
— Если мы дали время вам, это не значит, что судьба будет так же милостива к принцу Альберту.
— Ваше величество…
Забыв об Эльзе, король подошел к малому столику. Налил вина в кубок, пригубил. Тени на стенах составили Ринальдо компанию, сочтя, что монарху негоже пить в одиночестве. Проклятый род, думала Эльза, вся дрожа. Фамильное безумие… Она слышала об этом от сестер. Столетия назад предок Ринальдо подхватил в походе редкую болезнь — «гнилую жжёнку». Болезнь эта похожа на проказу, с одной лишь существенной разницей. Прокаженные, как известно, боли не чувствуют. Человек, пораженный «гнилой жжёнкой», испытывает жуткие мучения. Демоны жгут костры в его внутренностях, и лишь смерть в силах утолить гнев адского пламени. Больше года несчастный король терпел, спеша завершить все важные дела. Когда же он решил, что ничто больше не держит его в юдоли страдания, он призвал наследника — и велел положить конец его мукам. Принц в страхе отказался, не смея и помыслить о том, чтобы пресечь дни родного отца. Король настаивал. Умолял. Грозил. Принц обливался слезами от жалости к отцу, но даже во имя милосердия не смог поднять руку на родителя. Тогда король сам бросился на меч, и, умирая, проклял слабовольного сына и весь его род. Отныне правители Тер-Тесета, взойдя на трон, со временем погибали от рук собственных наследников. Многие поколения трон переходил от отца к сыну таким способом. И, что удивительно, короли искренне, всем сердцем, а порой даже с болезненной пылкостью любили сыновей — своих будущих убийц. Никто не пытался заточить наследника в темницу, удавить по-тихому, уступить ему трон доброй волей, дабы продлить себе жизнь. Нет! Отцы принимали смерть, как должное, порой — как награду. Уходя в мир иной, гордились убийцей. Считалось позором облегчать принцам дорогу к короне — и те годами изощрялись в хитроумных покушениях, пока не достигали результата. Когда же у царственной четы рождались одни девочки; или принц-рохля так и не решался прикончить старика-отца — на Тер-Тесет обрушивалось море бедствий. Наводнения и ураганы, мор и глад, орды кочевников и древние чудовища, о которых уже и думать забыли. Спасение было в одном: очередной принц возрождал традицию, и беды прекращались.
Эльза не знала, насколько правдива эта легенда. По крайней мере, если верить слухам, последние четверо королей умерли не своей смертью. Все эти годы Тер-Тесет процветал. А короли до умопомрачения — и до последнего вздоха — обожали сыновей. Судя по всему, Ринальдо III не был исключением.
За спиной скрипнула дверь.
— Амброза сюда, — приказал король. — Живо, олухи!

Глава десятая
Дни наследования

1.

— Говоришь, превращал камень в камень?
С усилием Амброз оторвал хлеб от столешницы. Покачал на ладонях, взвешивая. Широкие рукава робы упали до локтей, открывая предплечья мага. Напряжение мускулов, синие русла вен — все показывало, что Амброзу стоит труда удержать ковригу. Наконец он уронил хлеб на прежнее место, отчего стол вновь хрустнул и заплясал игривым жеребенком.
— Хочу видеть. Превращай!
Это же камень, изумился Циклоп. В хлебе, который они втроем недавно ели, Сын Черной Вдовы ясно различал кусок зернистого базальта. Кусни — зубы сломаешь. С водой тоже произошли странные метаморфозы. В первом графине, судя по цвету и запаху, плескалось вино. Во втором, содержимое которого Циклоп вылил себе на голову, на донышке колыхалась лужица молока.
Судя по равнодушию Симона, для старца это было в порядке вещей.
— Ну же! Преврати его в известняк!
— Нет, — отказался Циклоп.
— В яшму! В гранит…
— Не буду.
— У тебя во лбу — Король камней! Покажи мне его силу…
— Не хочу.
— Или не можешь?
— Я говорил, и повторю: это опасно.
— Инес была слабейшей из магичек! Симон не даст мне соврать, — ветер ворвался в зал при этих словах Амброза. Закружил в углах, боясь приблизиться к людям. — Если даже ты и прав… Нам не повредит то, что убило ее. Я заранее отпускаю тебе грех передо мной! А ты, Симон, если боишься, обожди нас внизу. Я умоляю, Циклоп! Я требую! Превращай!
— День Поминовения, — напомнил старец.
— Все, — Амброз расхохотался смехом безумца. — Круг замкнут. Хлеб покаяния стал камнем. Сейчас мы увидим власть Циклопа над ним. Ну же!
— Мы уходим, — сказал Циклоп.
— Уходим, — согласился Симон.
Схватив ближайший графин, Амброз запустил им в открытое окно. Снизу донесся звон разбитого стекла. Покой снизошел на королевского мага. Казалось, вся его злость была в злополучном графине. Жестом показав, что проводит дорогих гостей, он первым спустился в холл. Молча, с приятной улыбкой, наблюдал, как гости одеваются. На лестнице, кланяясь, мелькнул толстячок в ливрее — должно быть, управляющий — заикнулся о трапезной, где господ магов ждут каплуны, начиненные смоквами с гусиной печенью. Жестом Амброз отослал толстячка прочь: судя по мрачному виду Циклопа, тот вряд ли клюнул бы на каплуна. И лишь когда Симон взялся за дверную ручку, Амброз бросил в спину старцу:
— День Поминовения отошел. Кто назначит Дни Наследования?
Радуясь, что избавился от зябкой, продуваемой насквозь робы, Циклоп наслаждался теплом. Он не сразу обратил внимание на то, как сгорбились плечи старца. Впору было поверить, что Амброз мстит за отказ превращать камень в камень. Вот, превратил вопрос в глыбу мрамора: тащи, если в силах…
— Ты или я? — настаивал Амброз. — Учитель или муж? А может, ты, Циклоп? Ты — ученик покойной? Инес объявляла о твоем ученичестве?
— Не объявляла, — Симон нахмурился. — И ты об этом прекрасно знаешь.
— Слуга, — Амброз вздохнул с сочувствием. — Даже не ученик. Надеюсь, тебе оставят башню. Не гнать же верного, преданного слугу в чистое поле? Башня, мебель, одежда… Ты станешь богачом! У Инес не осталось родственников, к кому могло бы отойти ее простое  имущество. Она оставила завещание? Если там вписано твое имя, все решится без проволочек…
— Завещание? — удивился Циклоп. — Вряд ли.
Амброз прошелся по холлу, заложив руки за спину. Вне сомнений, королевский маг чувствовал себя хозяином положения. Босые ступни он сунул в домашние туфли — войлочные, с загнутыми носами. По-прежнему в черной робе, Амброз презирал холод. Было видно, что его согревает некий замысел, которым он вслух делился с гостями:
— Оставила Инес завещание или нет — нам, ее братьям и сестрам по Высокому Искусству, нет дела до простого  имущества покойницы. Нам нет дела и до прочего  имущества, если покойница завещала его своему ученику. Мы чтим волю умершей. Но завещания нет, и ученика нет… Грядут Дни Наследования по старому обычаю. Если у Инес отыщется жезл или перстень, который она брала в настройку — предмет вернется к хозяину. Все остальное, обладающее толикой магической силы… Что ты молчишь, Симон! Поведай нашему другу о Днях Наследования!
— Право выбора, — с неохотой буркнул старец. — В зависимости от степени близости к покойной. Первым выбирает учитель. Вторым — муж. Далее — кровные родичи, если таковые найдутся среди магов. Следом за ними — друзья, бросая жребий. Оставшееся идет с публичных торгов. Вырученные деньги передаются тому, к кому отошло простое  имущество.
Амброз выразительно постучал себя пальцем по лбу.
— Первым выбирает учитель, — повторил он. — Надеюсь, ты выберешь Око Митры, Симон. Потому что если ты откажешься от него, это сделаю я.
— Ты…
Тяжелым шагом Симон Остихарос приблизился к хозяину башни. Выше на голову, он воздвигся над Амброзом, словно хотел утопить королевского мага в своей тени. Ладонь старца легла на отросток оленьего рога, служившего вешалкой. Белые от напряжения, сжались пальцы. Рог задымился, источая резкую вонь.
— Запах жженого рога убивает змей, — тихо сказал Симон. — В первую очередь, ядовитых. Я стар, и время мое на исходе. Мне нечего терять. Берегись, Амброз! Дерево против огня — плохая стратегия…
— Тебе ночью ничего не снилось? — спросил Амброз.
— Не твое дело.
— А тебе, верный слуга? — Амброз глянул на Циклопа. — Молчишь? Жаль. В День Поминовения снятся вещие сны. Мне, например, снилась Красотка. Она лежала в могиле. В зимней, насквозь промерзшей могиле. Без души, без разума; только тело, мертвей мертвого. И знаете, друзья мои, что было самым страшным? О, сейчас вы содрогнетесь от ужаса! Признаюсь, я и сам проснулся в холодном поту…
Отстранив старца, он вышел на середину холла:
— Тело моей несчастной жены менялось. Плечи становились ребрами, ноги — руками… Щетина росла там, где при жизни была гладкая кожа. Это напоминало тесто, выпирающее из квашни. Я не знаю проклятия, способного так мучить холодный труп. Может быть, вы знаете? Как ты сегодня сказал, верный слуга? «Крыса не знает, почему люди корчатся в муках?» Вот и я не в силах понять, что говорил мне сон. Но если вы вдруг решите выкопать тело Инес и сжечь… Я буду очень огорчен. Полагаю, многие из наших братьев по Высокому Искусству разделят мое огорчение…
Дверь распахнулась. Лязгая шпорами, в холл вбежал гонец — и упал на одно колено перед королевским магом. Красный плащ гонца лужей крови расплескался по полу.
— Его величество, — прохрипел он. — Требуют…
— Служба, — безмятежно улыбнулся Амброз. — Короли не любят ждать. Оставайтесь, друзья мои! Я скоро вернусь. Лучшее вино из моих погребов, лучшие блюда моей стряпухи — в вашем распоряжении! Наслаждайтесь жизнью — Инес бы порадовалась, видя нас троих…

2.

Она была бессильна, и знала это.
Как провести размен без Янтарного грота? Никто из сивилл даже не пытался совершить что-либо подобное. На тела изменников влиял волшебный янтарь. Сестры лишь прозревали будущие превращения и сообщали лекарю, какой частью тела следует пожертвовать. Провидческий дар не угас в Эльзе, но во дворце принц станет обычным калекой, ничего не получив взамен. Это так же верно, как то, что солнце восходит на востоке, а огонь обжигает.
«Зачем ты согласилась? — спросила Эльза себя. И честно ответила: — Хочу жить. Бросить между мной и смертью горсть минут. Получить хоть крохотную отсрочку....»
Она получила ее, солгав королю. Вымоленные минуты сыпались меж пальцев, одна за другой. Сердце бешено колотилось в груди, желая выстучать все удары на пятьдесят лет вперед. Надо успокоиться, подумала Эльза. Притвориться, будто готовлюсь для размена. Если король увидит, что я постаралась изо всех сил — он проявит милосердие…
«Милосердие? — усмехнулась вторая, жестокая Эльза. — Как же ты наивна, сестра…»
Тем не менее, она села на пол у кровати принца и начала замедлять дыхание. Годы практики не прошли даром. Сердце застучало ровнее, грудь перестала вздыматься бурным приливом. Один разум не желал успокаиваться, лихорадочно ища путь к спасению. Ладони в очередной раз коснулись диадемы, проверяя, на месте ли она. Прохладный металл дрожал под пальцами. Если снять украшение с головы, ничего страшного не произойдет. Эльза успела в этом убедиться, когда мылась. Главное — не выпускать из рук. Ей говорили, что без диадемы она превращается в дикое животное, сильное и опасное. Сорвать венец? Швырнуть прочь?
Вдруг зверь прорвется и сбежит на волю?
Мысли путались, расползались змеями, забивались в щели рассудка. Пальцы скользили по диадеме, следуя замысловатым узорам. Когда она сняла венец? Эльза не помнила. Кажется, она чуть не уронила подарок. Сознание расплылось, размазалось в пространстве, выплеснувшись за пределы рассудка. Сивилла едва удержалась на краю бездны, из которой на нее взглянул зверь. Зверь скалился в плотоядной ухмылке, облизываясь точь-в-точь, как король. Качаясь над пропастью, сивилла держала венец одной рукой. Пальцы второй ощупывали резьбу, едва касаясь металла. Обоняние резко обострилось. Пот и фимиам, сложный букет вина, горящее масло, воск, мази… Пришел черед слуха: дыхание короля, треск свечи, кашель охраны за дверью. Далекие шаги в коридорах — кто-то быстро приближался. «Я» Эльзы Фриних сделалось редким и прозрачным, как туман. Растеклось по комнате, превращаясь в вереницу зыбких фигур: Эльза-человек, Эльза-зверь, Эльза-не-пойми-кто…

…сорвала диадему, отшвырнула прочь, выпуская зверя на свободу. Метнулась к двери, сбивая с ног короля, заступившего дорогу. Узкий клинок стилета вошел ей под левую грудь, между ребер, безошибочно отыскав сердце. Зверь заскулил — и умер. 

…метнулась к двери. Изогнулась в прыжке, впритирку обойдя человека-препятствие. Подхватила диадему, возвращая себе человеческий рассудок. Удар кулака швырнул беглянку на пол. Клинок стилета вошел под левую лопатку… 

…сидела у кровати, на которой разметался беспамятный принц. Продолжала безнадежную игру, отвоевывая у смерти глоток за глотком, каплю за каплей. За спиной скрипнули двери. Рядом встал человек в черной, до пят, робе, с черной ермолкой на темени. Он походил на дерево, обугленное молнией. «Размен?» — спросил Амброз, королевский маг. Король кивнул. «Она бессильна, — сказал маг. — Она просто тянет время.» Король вздохнул, словно очнувшись от долгого сна. Узкий клинок… 

…коснулась янтарного яйца, заключенного в оправу диадемы… 

За спиной скрипнули двери. Эльза не обернулась. Она и так знала, кто это. Янтарь под пальцами был теплым, живым. Она вспомнила Янтарный грот — спасение для нее, благословение для принца; надежду, которой больше нет. Словно отвечая ее мыслям, упала тьма. Угольная, беспросветная. Кто-то задул свечу и все лампады. Я ослепла, подумала Эльза, и не испугалась. Умирать слепой было не так обидно. Жизнь уходила по частям. Сначала зрение…
— Что происходит, сир? Почему так темно?
— Молчи! Не мешай ей…
Во тьме проступили смутные контуры. Сивилла вглядывалась до рези под веками, пока не убедилась: она все-таки видит. Но то, что открылось ей… Это было что угодно, только не дворцовые покои. Дикий камень стен; выступы, углы, низкий свод над головой. Повсюду свешивались каменные «сосульки»; им навстречу с пола вставали другие. Место казалось знакомым. Пещера, где она пряталась от погромщиков? Нет, та была просторнее… В мрачных глубинах сверкнул робкий медвяный отсвет. Эльза моргнула — и задохнулась от узнавания. Янтарный грот! Так он мог бы выглядеть, если б некая сила без жалости пожрала весь янтарь, как орды саранчи пожирают посевы.
— Сир, позвольте мне зажечь свечу…
— Молчи!
— Это опасно, сир!
— Еще слово, и ты умрешь…
Свечение разгоралось. На сталактитах проступили тонкие жилки янтаря. Эльза уверилась: здесь она погружалась в грезы, готовя очередной размен. Да, сейчас у нее не было жаровни с травами. Да, янтарь едва тронул поверхность мрачного базальта. В отдалении маячили тени короля и мага, всплескивая руками от изумления… Пустяки, сказала Эльза себе. Ты дома. Это они в гостях, а ты дома. И рядом ждет беспамятный ребенок с измочаленной ногой.
Ты вновь сивилла. У тебя есть грот.
Ты знаешь, что делать.
Ведомая не скудным человеческим знанием, но прозрением, помноженным на звериное чутье, которое никуда не исчезло — напротив, лишь усилилось на краю обрыва — Эльза с силой вжала ладонь в янтарь диадемы. Ощутила, как впивается в кожу острый, отогнутый наружу лепесток оправы. И резким движением разодрала ладонь о металлический шип.
Миг, и кровь окрасила янтарь.
Рука стала прозрачной, будто слюда. Эльза видела, как разгорается, мерцая, янтарное яйцо. Отвечая ему, ярче зажглись брызги солнца на стенах грота. Яйцо вспучилось, забурлило, из него поползли липкие нити, стремясь проникнуть в рану. Против них восстал металл диадемы, не давая янтарю срастись с плотью, стать единым целым.
Металл и камень сошлись в поединке за Эльзу Фриних.
— Что происходит?
— Я не знаю, сир…
— Что ты видишь, маг?
— Тьма. Желтые вспышки. Всё.
Эльза слышала: маг хрипит, с трудом выдавливая из себя слова. Дыхание его стало надсадным, словно Амброз из последних сил карабкался в гору, или боролся с течением, едва удерживаясь на поверхности. Забудь, велела себе Эльза. Оглохни, ослепни. Янтарь и плоть, металл и кровь — вот твой мир. Мальчик на кровати — вот цель. Сын того, кто повинен в смерти твоих сестер. Конечно же, обитель сожгли не без ведома короля. Изувеченный ребенок, сын убийцы; будущий король, будущий убийца…
— Наш сын! Ты видишь его?! — донеслось издалека.
— Нет, сир…
Тени во мгле пришли в движение. Кто-то запнулся о скальный выступ. Грохот, похожий на весеннюю грозу, ударил в уши. В покоях дворца, более далеких от сивиллы, чем ледники Раджахата, король наткнулся на стол с инструментами. Разбиваясь вдребезги, полетели на пол склянки; зазвенела хирургическая сталь…
— Кровь Даргата!
Хрип мага. Катится по полу бутыль. Булькает, выливаясь, вино.
Гулкие удары в дверь:
— Ваше величество?
— Прочь! Казню любого, кто войдет!
Янтарь врос в ладонь раскаленными иглами. Металл отсек излишне бойкие щупальца, вынудил остальные втянуться обратно. Так кошка втягивает когти. Порез затянулся, чтобы вновь распахнуться жадным ртом, глотая струйки меда. И опять металл — грозный воин на страже… Боль пульсировала, вспыхивая и угасая. В такт с ней мерцал янтарь диадемы — янтарь чудесного грота — выхватывая из мрака скорчившуюся фигурку принца Альберта. Над мальчиком разгоралось сияние цвета осенней листвы.
Медвяные блики на полу пещеры. Блики солнца на воде. Помню, кивнула Эльза. Зеленая вода, вся в золотых бликах. И река сомкнулась над Иганом, моим братом. Я опоздала…
— Жизнь жестока, — донесся голос сестры Корделии из надмирных далей. — Лишь смерть благоволит к каждому. Но если хотя бы раз, единственный раз тебе позволят…
О да, смерть благоволит к каждому!
Кричит сестра Оливия — хрипло, бессмысленно. Грязные хвосты дыма встают над горящей обителью. В небе — солнце, мальчишка в золотом ореоле; убийца, сын убийцы… если хотя бы раз, единственный раз тебе позволят…
Эльза улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ. Мысли угасли. Боль ушла. Страх сбежал. Ожидания расточились. Надежды истаяли утренним туманом.
Отрешение, вспомнила она. Да, меня учили.
Ее словно швырнули в котел, где кипел янтарь. В бурлении темно-желтых струй соткалась знакомая картина.

…Рыжий росчерк на снегу. Петляй, глупая тварь! Обледенелый склон бросается навстречу. Копыто с хрустом проламывает наст, ныряет в скрытую под ним рытвину. Конь не ржет — вскрикивает. Страшно, по-человечески. Небо и земля сливаются в безумную круговерть… 

Мир замер. Застыл.
И вновь: обледенелый склон бросился навстречу, копыто с хрустом проломило наст… Опять. Раз за разом. «Петляй, глупая тварь!» — кричал кто-то судьбе. Вот он, твой размен, глупая сивилла. Ужас и боль, круг за кругом. Кошмар без конца. Ты готова подарить его маленькому принцу? Убийце, сыну убийцы, внуку и правнуку целой династии великолепных, беспощадных убийц; будущему своему королю?
— Нет!!!
Видение увязло в янтаре. Конь окаменел на вершине холма, готов сорваться в карьер. Принц, раскрасневшись от мороза и азарта, припал к шее жеребца. Невредимый, еще не знающий о том, что ждет его впереди.
— Вернись! Вернись во дворец!
Ах, если бы она могла повернуть время вспять! Но такое под силу лишь богам, или Ушедшим, если верить легендам… Янтарь дрогнул от ее крика. Подернулся сеткой трещин, осыпаясь в черную бездну. Осколки вспыхивали золотыми искрами, и Эльза, обмирая, падала вместе с ними, сквозь темные пласты мироздания, сошедшего с ума — пока не рухнула обратно в спальню принца. Правда, сейчас балдахин над кроватью был на месте, и под тканевым пологом мирно спал принц Альберт.
Безмятежность. Ни боли, ни страдания. Ровное, легкое дыхание спящего ребенка. Впору поверить, что мальчик просто спит, а не стонет в забытьи, опоен маковым отваром. Не в силах оторвать взгляда, Эльза смотрела на мальчика. Сквозь умиротворенные черты проступило иное лицо — серое, покрытое испариной. Лица принцев-близнецов сливались, становясь одним целым. Альберт спал, и лишь его глазные яблоки беспокойно двигались под тонкими веками. Мальчику снился тревожный сон. Мне не место в опочивальне, спохватилась Эльза. Сейчас я погашу свечи и тихонько выйду вон.
— Что ж, — согласился кто-то. — Да будет тьма.
И пришла тьма.

3.

— Вещь! — провозгласил Циклоп. — Я вещь!
Заливая вином льняную скатерть, он вновь наполнил кубки. Плеснул в сторону порога, словно принося жертву загадочным богам; воздел свой кубок к потолку:
— Пью во здравие вещей! Вещное здравие!
Симон с неодобрением смотрел, как Циклоп, давясь, глотает вино. Пальцы старца, сухие и мосластые, разбирали на волокна куриную грудку. Зрелище было не из приятных. Но сын Черной Вдовы плевать хотел на весь мир сверху донизу. Кубок за кубком, и вот он уже роется в жирной начинке каплуна, вытирая испачканные руки о край скатерти. Горстями сует в рот печенку, перекрученную со смоквами. Кривит замаслившиеся губы:
— Вещь! Симон, ты унаследуешь меня?
— Надо было сразу уйти, — сказал Симон. — Зря мы остались.
Дыша перегаром, Циклоп наклонился к старцу:
— Амброз хотел, чтобы мы ушли. Приглашая нас к столу, он не сомневался, что мы уйдем. Так зачем же нам идти у него на поводу? Ответь мне, мудрец! Если уж мы явились сюда…
Из коридора в трапезную заглядывал толстячок-управляющий. Щека толстячка дергалась, лицо побелело от страха. Управляющий знал, на что способны пьяные маги. В волнении он успел оторвать на ливрее верхнюю пуговицу, и сейчас терзал вторую.
— Сгинь! — Циклоп запустил в него кубком.
— В-ва-а… — пробормотал управляющий.
— Сгинь, говорю! Я тебе не по карману!
— В-в-а-а… — унеслось по коридору.
Расхохотавшись, Циклоп заорал вслед:
— Вина! Еще вина! Я выпью море!
— Это я виноват, — сказал Симон. — Я забыл про наследование. Память дырявая, как рыбацкая сеть… Старость — не худшее время. Дряхлость — вот истинный ад…
Кивая невпопад, Циклоп угостился маринованной сливой. Скорчил рожу: «Кисло!»; заел орехами в меду. Содрал повязку со лба, утер рот — и зашвырнул повязку к окну. Око Митры сверкнуло кровавой слезой. Сейчас камень в оплетке из вен был рубином, как и в подземельях Шаннурана.
— Я родился человеком, — сипло выдохнул Циклоп. — Стал чудовищем. Красотка с годами убедила меня, что я все-таки человек. И что же? Она умерла, оставив мне в наследство вину, которую не искупить сотней покаяний. А я никто, и звать никак. Ноги-руки в приложении к вот этому…
Он царапнул ногтем «третий глаз».
— Если я не достанусь тебе, Симон, меня заберет Амброз. Если Амброз побрезгует, меня возьмет Газаль-руз. Или кто-то другой, из ваших… Купит на публичных торгах! Расколет мне голову, выковыряет полезную штуку. Смоет кровь и мозги, оправит в золото или серебро. Золото помалкивает, в отличие от меня. Серебро не в силах сбежать. Я могу лишь надеяться, что этот добрый кудесник сожжет мои останки, а не выбросит на помойку, крысам…
— Тебя возьму я, — нахмурился Симон. — Пойдем отсюда.
— Ты стар. Ты дряхл. Ты болен, — Циклоп снова взялся за кувшин с вином. Хмель плохо брал сына Черной Вдовы. Он выпил достаточно, чтобы проснулась пьяная жестокость. А хотелось забвения. — Ты скоро умрешь. Кто унаследует меня тогда? Амброз терпелив, он подождет. Вещь! Вещь будет засыпать и просыпаться с мыслью о грядущем наследнике. Отсрочка казни — худшая из пыток. У тебя есть ученики, Пламенный? Я имею в виду, живые ученики?
— Нет. Вот уже двадцать лет, как нет.
— Почему?
— Мой последний ученик заявил, что хочет быть скороходом, — жестом старец показал: «Налей и мне». Тень сошла на лицо Симона. Черты заострились, как у покойника. — Когда я напомнил ему, что еще недавно он мечтал стать магом… «Нет! Ни за что!» — закричал он. Со стороны могло показаться, что я предлагаю ему стать палачом или мойщиком трупов. У вас были похожие имена: тебя звали Крашем, его — Карши. Хочешь знать, как это было?
— В другой раз, — отмахнулся Циклоп. — Выходит, учеников у тебя нет. Жены, как я понимаю, тоже. Твой учитель наверняка скончался давным-давно. Дети, Симон? Внуки?
— Обученные магии? Нет.
— Близкие друзья? Те, кому ты бы мог завещать меня без опаски? Стой, не отвечай! Я скажу сам. При твоем образе жизни… Конечно же, нет. Значит, публичные торги. Год, два, в лучшем случае, десять — и публичные торги. Я пойду с молотка! Какое счастье! Одна надежда, что я сдохну раньше…
Оставив Циклопа сражаться с вином, Симон поднялся из-за стола. Встал у окна, раздернул шторы, любуясь морем. Свинцовый переплет был застеклен превосходными витражами. Проникая сквозь изображение летней дубравы, солнце расчерчивало трапезную желтыми, зелеными и коричневыми полосами. В камине трещали дрова. Тепло, распространяясь во все стороны, усиливало ощущение лета. Но Симон ежился, словно его знобило. Взгляд мага летел вдаль, туда, где высились обледенелые утесы. Старец напоминал часового, забытого на крепостной стене. Замок опустел, те, кто остался жив, покинули здешние места, и лишь верный страж, наказанный долголетием, все ждет — когда же ему выпадет судьба протрубить в рог, встречая смену, и упасть замертво.
— Ты слишком много говоришь о себе, — бросил Симон. — Уймись.
— О ком же мне говорить? О тебе? Об Амброзе?
— О Красотке. Амброз соврал насчет сна. Он был на могиле Инес, и видел ее под землей. Думаю, это произошло тогда, когда мы в «Мече и Розе» ждали аудиенции. Я только не знаю, был он там один или с кем-то…
— Я бы заметил, — фыркнул Циклоп. — Разрой он могилу, и я бы сразу…
— Есть множество способов. Чтобы увидеть покойницу, магу не нужна лопата. Речь о другом, Краш… — впервые древний старец назвал Циклопа именем, данным при рождении. — Амброз сказал, что Инес продолжает меняться. Если это правда…
Симон вцепился в подоконник, как тонущий рыбак — в доску от челнока.
— Ты уверен, что мы похоронили ее мертвой? — спросил маг.
Кубок выпал из руки Циклопа. Со звоном откатился к креслам, стоявшим вдоль стены. За ним, блестя на дубовых половицах, тянулась цепочка багровых капель. Впору было поверить, что это слезы, вытекшие из Ока Митры. Циклоп вскочил, пошатнулся, обеими руками схватился за голову. Так и замер, горбясь.
— Ты еще спрашиваешь? — трезвым, бесстрастным тоном ответил он. — Ты, видевший ее труп? Сердце Инес не билось. Она не дышала. Тело окоченело прежде, чем мы вынесли его на мороз. Помнишь? Ты еще удивился столь быстрому окоченению…
— Да, — кивнул Симон. — Помню.
— Амброз солгал нам. Что бы он ни видел в могиле, он солгал. Он хотел, чтобы мы мучились! Совершали ошибку за ошибкой! — в голосе Циклопа пробились истерические нотки. Пот ручьями стекал по его лицу. — Я — вещь, Инес обречена на вечные метаморфозы… О, он нашел, куда ударить! Втайне он хочет, чтобы мы разрыли могилу. Подталкивает нас к этому! Нет, я не сделаю ему такого подарка. Инес мертва, ее страдания прекратились…
Симон повернулся к нему:
— Но ведь ты согласился с тем, что ты вещь? Что тебе мешает согласиться со вторым заявлением Амброза? Или хотя бы допустить его справедливость? Давай разроем могилу. Если Красотка жива — какой бы ни была эта жизнь, Дни Наследования отменят. Я, ее учитель, стану опекуном…
— Уйдем отсюда, — взмолился Циклоп. — Немедленно!
— В-в-а-а…
В дверях пыхтел управляющий с двумя кувшинами вина.

4.

— Вы живы, сир?
— Да.
— Вы невредимы?
— Вероятно…
— Я зажгу свечу?
Не дождавшись ответа, Амброз заковылял к столу. Под ногами лязгали ланцеты и крючки. В кромешной темноте, на ощупь, он отыскал свечу — и долго, как ученик в первый месяц обучения, собирался с силами, прежде чем фитиль, треща, загорелся. Язычок пламени выхватил из мрака профиль короля — сухой, острый, как у мертвеца. Ринальдо сидел на полу, возле секретера, привалясь спиной к дверце. Казалось, он постарел лет на двадцать. В руках король держал комок нащипанной корпии. Время от времени он макал корпию в лужицу вина, натекшую из опрокинутой бутыли, и выжимал себе в рот.
— Альберт? — спросил король.
Амброз поднял свечу выше. Юный принц, по-прежнему в маковом забытьи, оставался на кровати. Скудное освещение не позволяло увидеть, лучше стало его высочеству, или хуже. В любом случае, принц был жив.
— Он спит, сир…
— У нее получилось?
— Кто эта женщина, сир?
— Сивилла. Последняя. Она обещала размен для Альберта…
— Размен?!
— У нее все получилось, да?
Амброз пожал плечами. На вопросы короля следовало отвечать словами, а не жестами. Но губы пересохли, а язык превратился в жухлый осенний лист. Лишнее слово, и он рассыплется трухой. И разум, подумал Амброз. Лишнее воспоминание, и мой рассудок превратится в пепел. Только что Амброз Держидерево во второй раз пережил ужаснейшее событие своей жизни. Двадцать лет назад, в спальне Инес, когда грязный воришка, ткнув его шилом, схватил Око Митры — и сейчас, в спальне принца Альберта, во мраке, озаряемом редкими, ядовито-желтыми вспышками… Магия покинула Амброза, как змея — старую кожу. Уползла в неведомые дали, скрылась за горизонтом. Лишенный дара, объятый ужасом, он не сбежал лишь потому, что силы оставили его. Безликий упырь высосал не только магию. С насмешливым чмоканьем он выпил Амброза досуха. Взмахнуть рукой — подвиг. Сделать шаг — чудо. В какой-то миг Амброзу показалось, что это навсегда. Он едва не зарыдал от счастья, когда сумел добраться до стола, справился с фитильком, родив огонь…
Магия возвращалась. Жизнь возвращалась!
Выставив свечу перед собой, Амброз приблизился к кровати. Горячий воск стекал на пальцы. Боль, пусть слабая, была восхитительна. Она говорила Амброзу: ты жив! Маг не замечал, что плачет. На губах оставался соленый вкус слез. Целиком занят собой, Амброз едва не наступил на женское запястье. В последний момент отдернул ногу — и застыл цаплей над бесчувственной сивиллой. Крепко сжимая какое-то украшение, женщина лежала возле кровати грудой тряпья. Придерживаясь за столбик балдахина, Амброз опустился рядом на корточки. Колени тряслись, он боялся упасть, лишиться сознания. Поднес свечу ближе: тускло блеснул металл, черным глянцем отливали пятна засохшей крови… Казалось, бешеный хорек терзал зубами ладонь сивиллы, пытаясь отобрать украшение. Диадема, понял Амброз. Оправа диадемы показалась ему знакомой. Маг наклонился, желая забрать венец — и отпрянул, ударившись виском о столбик, когда в глаза ему сверкнул янтарный костерок. Тьма, медовые вспышки, бессилие — помня недавний кошмар, Амброз и под угрозой смерти не прикоснулся бы к проклятому янтарю.
— Мы ждем, — прохрипел Ринальдо.
— Принц спит, сир, — повторил Амброз. — Прикажете позвать лекаря?
— Он вырастет мудрым? Ловким? Могучим?
— Я не знаю, сир…
— Сивилла разменяла его ногу? Отвечай!
— Сивилла в обмороке, сир…
Король долго молчал. Королевский маг, звучало в его молчании. На что же ты годен, королевский маг? Какой от тебя прок, если ты не способен ответить отцу на вопрос, касающийся судьбы сына — важнейший в мире вопрос?
— Лекаря, — наконец сказал Ринальдо. — Лекаря!
Стараясь не наступать на инструменты хирурга, Амброз вышел из спальни в коридор. У дверей, по обе стороны от входа, валялись без чувств двое стражников — металл оружия, атлас и бархат одежд. Амброз ужаснулся при виде изможденных, осунувшихся лиц. Каторжники в рудниках выглядят лучше… Я — такой же, понял он. Великий Митра, что здесь произошло? Шаркая, словно глубокий старик, маг добрел до поворота, увидел, как в дальнем конце мелькнула чья-то тень; собрался с силами…
— Лекаря к принцу!

* * *

— Мы похожи на это вино, мой драгоценный Амброз. Разве ты не замечаешь, что из него выветрился весь хмель? Мы пьем кубок за кубком, и трезвеем с каждым глотком! Проклятье! Неужели нам надо потребовать макового молока? Впрочем, полагаем, из него тоже украли дурман… Где эта женщина? Куда ее унесли?
— Наверх, сир. Вы приказали запереть ее в восточной башне…
— Да, конечно. Память — решето… Она спит?
— Наверное, сир.
— Она не сбежит?!
— Ее охраняют с должным усердием.
— Это хорошо. Когда лекарь отнимет ногу нашему мальчику, она должна оставаться во дворце…
— Нога, сир?
— Ты идиот, наш мудрый Амброз. Сивилла! Вскоре выяснится цена ее размену. Если она морочила нам голову, спасая свою жалкую жизнь… Мы сочтем это личным оскорблением. Четверка жеребцов разорвет ее на части. Или лучше костер? Медленный, неторопливый, ласковый огонь — лучший в мире любовник для подлых обманщиц…
— Вы слишком возбуждены, сир. Я бы рекомендовал вам…
— В ад твои рекомендации! Налей нам еще вина…
— К вам лекарь, сир.
— Ты! Коновал! Ты уже лишил принца ноги?!
— Я снял повязки, — лекарь весь дрожал. — Я только снял повязки, ваше величество…
— Бездельник!
— Нога… нога его высочества…
— Режь, мерзавец! Что ж ты тянешь время?!
— Нога принца здорова. Я не стану резать здоровую ногу…
— Если ты лжешь нам…
— Разве бы я осмелился? Принц бодрствует, вы можете взглянуть сами, ваше…
— Амброз! Мы идем к нашему сыну! К нашему здоровому сыну…
— Принц Альберт, — лекарь пятился назад. — Он…
— Что он?
— Он ничего не помнит, ваше величество…
— Совсем? Твой мак отшиб нашему мальчику память?!
— Хвала светлой Иштар! Разум принца ясен, как летний день. Он всего лишь не помнит, что ездил на охоту. Полагает, что лег спать за полночь, и встал не на рассвете, как хотел, а к обеду. Бранится, что его забыли разбудить. Также иные повреждения принца…
Лекарь собрался с духом:
— Царапины, ваше величество. Ссадины. Ушибы и синяки. Все повреждения исчезли, ваше величество. Если бы я не знал правды, я бы решил, что его высочество и впрямь никогда не ездил на эту проклятую охоту…

5.

— Дорогу! — кричал глашатай. — Дорогу королевскому магу!
Верхом на гнедом жеребце, в ало-зеленых одеждах, в плаще до пят, на котором гарцевал вышитый серебром единорог, глашатай был прекрасен. Подбоченясь, он кидал взоры по сторонам и подмигивал красоткам, не делая различий между купчихой и служанкой — была б смазлива и пышногруда. Жеребец вел себя подстать всаднику. Он фыркал, выгибал лебединую шею и призывно ржал, завидя у коновязи скучающую кобылу.
— Дорогу королевскому магу!
Следом за глашатаем четверка носильщиков тащила роскошный портшез. Вскинув жерди на плечи, носильщики придерживали их одной рукой. Второй они держались за витые шнуры, натянутые от края жердей к гнутым ножкам портшеза, смягчая качку. Обучены носить трепетных дам и дряхлых советников, которые чуть что, так блевать, детины шагали в ногу, выпрямив спины и чуть прогнувшись в пояснице. В длиннополых кафтанах на меху, в шляпах-треуголках, натянутых по самые брови, носильщики обильно потели. Сбить их с шага не смогло бы и землетрясение. Даже зимний, коварный лед, что с рассвета намерз на булыжник мостовой, был им нипочем. Зубчатые скобы, укрепленные на сапогах в три ряда, скребли по льду, позволяя носильщикам не опасаться за драгоценную ношу.
Когда платишь головой за случайную оплошность — предусмотрительность делается второй натурой.
— Дорогу…
Погода наладилась. Солнце, садясь на западе, ласкало Тер-Тесет, словно любовницу, утомленную долгим экстазом. Лучи-пальцы трогали зубцы крепостных башен, щекотали волноломы гавани; тайком забирались в темные щели переулков. Сокровища, принесенные в город метелью, были вывалены напоказ — искры и блестки, и веселое сверканье. Снег, хрусткий, как разлом яблока; воздух, душистый, как волосы невинной девицы. Среди всего этого великолепия, гордясь собой, плыл портшез — бархат, золото, резьба — и в его сердцевине, темней темного, плотно задернув занавески, скорчившись младенцем в утробе матери, дрожал от страха королевский маг Амброз Держидерево.
Поднеся руку к лицу, он изучал ноготь на левом мизинце.
Руки Амброз холил и лелеял. Ногти он подкрашивал бледным лаком, внимательно следя, чтобы они были одинаковой длины. Если бы ноготь на мизинце сломался, Амброз ощутил бы досаду, но не увидел бы особой беды. В омерзительной тьме, что царила в опочивальне принца, впору было сломать шею — и хвала Митре, если дело обошлось ногтем! Но нет, ноготь был цел, и даже стал длиннее обычного. Не сильно, как говорится, на маковое зерно — но удлинение было заметно, и лака на кончике ногтя не было. Напротив, ноготь уплотнился, загибаясь на манер кошачьего когтя, и кромка его приобрела синюшный цвет. Так бывает у плотника, когда он попадет молотком по руке. При дневном свете все выглядело безобидно. Отчего-то именно в сумраке портшеза ноготь делался в высшей степени омерзителен, рождая в Амброзе безотчетный ужас. Эта часть ногтя была чужой! У королевского мага не могло быть такого уродства… И, главное, выросший невпопад кончик ногтя вибрировал. Глаз движения не замечал, полагая, что все в порядке, но Амброз ясно чувствовал подлую, нежнейшую вибрацию — словно у ногтя появилась своя, неизвестная хозяину жизнь.
— Перестань! — не сдержавшись, выкрикнул он.
Снаружи прислушались носильщики. Господину приспичило выйти? Нет, можно шагать дальше. Глашатай и вовсе не обратил внимания. Его дело — горланить да красоваться, привлекая народ к человеку в портшезе. Если во дворец чародей примчался, как был — в скромной робе, накинув шубу из чернобурой лисы, верхом на сменной лошади гонца — то обратно король повелел доставить «великолепного Амброза» со всем мыслимым почетом, едва ли не силой вынудив упрямца принять роскошные одежды, подаренные его величеством.
— Дорогу королевскому магу!
— Глупости, — бормотал Амброз, морщась от воплей глашатая. Громкие звуки сейчас раздражали мага, как никогда. Будь его воля, он бы вырезал языки всем, отсюда до Шаннурана. — Ерунда! Я устал… Дергаюсь по пустякам. Хорошо, она излечила мальчишку. Это ничего не значит! Янтарь в диадеме? Даже если оправа диадемы — та самая, от Ока Митры… даже если янтарь — из грота…
«Это опасно, — подсказала память голосом Циклопа. — Искушенным в магии, пропитанным ею насквозь, нельзя стоять рядом, когда Око Митры обращает камень в камень. Только больной и лекарь…»
— Она не превращала камень в камень! Она спасла ногу принцу…
«Я говорил, и повторю: это опасно. Чумная крыса не знает, почему город опустел. Не знает, почему люди корчатся в муках. Вот и я не понимаю до конца, что превратило Инес в чудовище, а позже — в мертвеца. Я лишь раскаиваюсь в содеянном…»
— Ты — слуга! Жалкий слуга! Сивилла — всего лишь сивилла! Дар пророчества — случайная прихоть судьбы. Так пес рождается с нюхом, а змея — с ядом. Может ли это сравниться с заслугами кропотливого обучения? Я — любимый ученик Н’Ганги Шутника! Двадцать лет я провел в сердце джунглей, при храме веселого бога Шамбеже. И не было среди жрецов никого сильнее меня! Я — Амброз Держидерево! Чем мне могут повредить ваши жалкие потуги? Будьте вы прокляты…
В бешенстве он сунул палец в рот — и откусил ноготь мизинца. Мотнул головой; вздрогнул от боли, когда ноготь оторвался от нежной плоти, окружавшей его. Еле заметная капелька крови выступила на пальце, возле противного заусенца. Амброз сплюнул себе под ноги. Палец саднило; казалось, раздражение собственной слабостью трансформировалось в крохотную язву.
— Разве вы маги? — спросил Амброз, словно Циклоп с Эльзой сидели напротив и могли ответить. — Вы — жалкие черви. В силах ли вы управиться с элементалями? Составить заклинание? Проникнуть в смысл рун? Вам ли справиться с демоном? Вызвать чудовище былых эпох и взлететь на нем к луне? Все, что можете вы, я сделаю стократ лучше. Все, чем вы пользуетесь наугад, станет моим знанием. Я выжму вас досуха, как хозяйка выжимает в чашку спелый лимон…
Отдернув занавески так, что край одной соскочил с верхних колец, он до половины высунулся из окна:
— Хлеба! Дайте мне хлеба!
Привычные к странностям знатных господ, носильщики остановились. Опустили портшез на мостовую, как по команде, сбили шляпы на затылок и утерли лбы. Тот из них, кто был помоложе, огляделся — и бегом направился к уличному разносчику. Изучил шест, на котором висели бублики, хмыкнул, купил сдобный, присыпанный маком калач.
— Вот, ваша милость…
— Держи! — Амброз швырнул носильщику золотой. — В путь!
Занавески маг оставил открытыми. Мерно покачиваясь, он поглаживал калач вкрадчивыми, ласковыми движениями, будто строптивого кота. Губы Амброза шевелились, рождая шепот, похожий на шипение удава. Пострадавший мизинец он держал на отлете, стараясь не касаться им калача. Под его рукой сдоба дышала, слабо пульсируя. Когда этот пульс уравнялся с биением сердца Амброза, маг наклонился к калачу.
— День Поминовения, — напомнил он. — Инес ди Сальваре…
Калач еле слышно вздохнул.
— В чем каялся Симон Остихарос, именуемый Пламенным?
— Инес ди Сальваре, прости меня, — сказал калач голосом старца. — Я убил тебя, не желая этого…
— Кто может подтвердить сказанное?
— Огонь в горне, лава в утробе вулкана. Хлеб и вода, и два живых свидетеля…
— Ты, хлеб, свидетельствуешь?
— Да…
— Я доволен, — кивнул Амброз.
Больше за всю дорогу он не произнес ни слова. Лишь играл на варгане, сунув инструмент в рот. К варгану Амброза приучил Н’Ганга Шутник, большой мастер этого дела. Как и всякий ученик Н’Ганги, Амброз часами помогал наставнику музицировать. Рот у Шутника был, а рук не было, и без учеников он мало что мог в смысле музыки. Зато во всех остальных смыслах жрец веселого бога Шамбеже мог очень много.

6.

Она поднималась в небо, уподобясь птице или бесплотному духу. Сквозь белый пух облаков, в прозрачную, звонкую синь! Душа Эльзы пела от восторга. Когда над ней из хрустальной голубизны соткался лик светлой Иштар, девушка ничуть не удивилась. Лицо богини было прекрасно: мудрость и любовь, тайна и утешение, милость и обещание покоя. Всем сердцем Эльза потянулась навстречу Иштар. В ответ глаза богини вспыхнули, подобно двум солнцам. Сияние пугало, но Эльза продолжала стремиться ввысь, к ослепительному свету — мотылек, летящий в пламя свечи.
Она сгорела, и проснулась.
Луч солнца теплой ладошкой лежал на щеке. Утро подмигивало сквозь ажурную вязь занавесок. Улыбаясь, Эльза отмахнулась от луча, как от надоедливого котенка, перекатилась на бок… И замерла, сжавшись в комок. Память обрушилась на нее, будто молот на наковальню. Спальня принца, янтарь вгрызается в ладонь, бесплодная попытка размена, пляска видений…
Что с ней? Где она?!
Диадема, вздрогнула Эльза. Вот, в руке. Пальцы намертво вцепились в оправу — захочешь, не отберешь. Узор завитков отпечатался на ладони. Рана от шипа? — исчезла без следа. Даже шрама не осталось. Может, все это ей пригрезилось?
Эльза огляделась.
Широченная кровать — королеве впору. Прохладный шелк простыней, взбитые подушки. Перина на лебяжьем пуху: теплая, воздушная. В такую хочется зарыться, как в сугроб. Над головой — расписной балдахин: фениксы и лани, лавр и мирт на лазурном фоне. Вот-вот в уши ворвется птичий щебет и шелест листвы. Сон? Или она умерла, и светлая Иштар взяла ее в свои чертоги?!
Сбросив одеяло, Эльза села на кровати — нагая, как при рождении. Разве на небесах есть стыд? Разве туда пускают в земных одеждах? Кружилась голова; должно быть, от волнения. Местами ныло тело, но боль была скорее приятной. Тело? Если она в чертогах Иштар… Что ты знаешь о жизни после смерти, глупышка? Оттуда никто не возвращался. А если и возвращался, и рассказывал, то уж точно не тебе. Какое имеют значение наши жалкие представления о рае и аде?
Она надела диадему, освобождая руки. Легко соскользнула на пол — ноги по щиколотку утонули в ворсе роскошного, от стены до стены, ковра. Напротив стоял ларь: окованный по углам бронзой, с плоской крышкой. Кресло с атласным набивным сиденьем. Туалетный столик у окна. Темно-розовый палисандр, гнутые ножки, резьба, выдвижные ящички…
Зеркало!
Эльза шагнула ближе, наклонилась над блестящим озерцом. Струп на щеке окончательно засох и затвердел. День-другой, и корка начнет отслаиваться. Девушка тихонько вздохнула. Светлая Иштар, почему ты не пожелала вернуть мне первозданный облик? Поскупилась? «Опомнись! — вскрикнула другая, благоразумная Эльза. — Вознеси хвалу богине! Неблагодарная…» Сивилла зашептала слова молитвы, а взгляд все не мог оторваться от шкатулок и коробочек, ларчиков и флаконов. В конце концов Эльза не удержалась и дрожащими пальцами открыла ближайшую шкатулку — черепаховую, с инкрустацией перламутром. Внутри лежал роскошный гребень, тоже черепаховый, и уйма ножничек, пилочек и щипчиков. Какая красота! Подобный набор был у Катрины — подарок ее ухажера. Но тот — предмет тихой зависти Эльзы — рядом с этим чудом выглядел, как портовая замарашка рядом со знатной дамой, приехавшей на бал.
Что здесь еще?
Мази и притирания. Кремы и ароматические смолы. Белила и румяна, пудра и эссенции. Духи — сирень, гиацинт, сандал, гвоздика, мускат… Старый приятель — солнечный луч — играючи мазнул Эльзу по лицу, и она опомнилась. Окно! Сивилла так резко отдернула занавеску, что едва не сорвала ее, и жадно прильнула к холодному стеклу. На миг она ослепла. Весь мир снаружи был пронизан светом. Это небеса! Небеса! На глазах выступили слезы, и сквозь них сияла радуга. Чувствуя, как сердце трепещет в груди, Эльза приложила ладонь козырьком ко лбу, защищая глаза…
Да, небо. Да, солнце.
Внизу, под небом и солнцем, уходили к горизонту заснеженные поля. Перелески, черные склоны гор. Хаотичная россыпь предместий. Зубцы городской стены. Нагромождение крыш — местами из-под снега блестит красная чешуя черепицы. Из печных труб, подпирая облака, растет лес столбов дыма. Редкое для зимы затишье, ни ветерка… Перед Эльзой раскинулся Тер-Тесет. По левую руку высилась еще одна стена, отсекая город от дворца. Вдоль гребня ходили караульные с алебардами. Под их бдительной защитой дремали башни и башенки, галереи и крыши дворцовых палат. Вряд ли король Тер-Тесета, при всем его благочестии, уступил светлой Иштар собственный дворец…
Вспомнив о своей наготе, Эльза отшатнулась от окна. Одно дело — разгуливать нагишом в раю. И совсем другое — в чужих покоях. Ну, как сейчас войдут стражники? Слуги? Сам король?! Судорожные мысли о том, что же все-таки произошло в спальне принца, девушка отчаянным усилием загнала поглубже. Она обнаружила, что вся покрылась «гусиной кожей». В спальне было прохладно. До сих пор, охвачена лихорадочным возбуждением, уверенная, что попала на небеса, сивилла холода не ощущала.
«Где моя одежда?»
Помнишь, как тебе хотелось по нужде? — услужливо подсказала язва-память. Прямо сил терпеть не было. Но ты же не могла сказать об этом королю, верно? Полагаю, ты грохнулась в обморок — и наверняка обмочилась. Твою одежду выбросили, замарашка…
Эльза кинулась к ларю, в надежде отыскать какое-нибудь платье. Одновременно с этим отворилась дверь за ее спиной. Завизжав, Эльза метнулась к кровати. Казалось, одеяло вдруг ожило и само намоталось на сивиллу. Со стороны она походила на кокон, в верхней части которого испуганно блестели два глаза. В дверях обнаружилась миловидная девица в скромном платье и чепце. Потупившись, она присела в реверансе, ожидая приказаний. Следом в спальню проскользнула вторая девица — сестра-близнец первой. Ошалевшая Эльза ждала явления третьей близняшки, но служанки, похоже, закончились.
— Кто вы такие?!
Девицы поднесли ладони к лицу, изобразили двух выброшенных на берег рыб, беззвучно разевая рты — и виновато развели руками.
— Вы немые?!
Девицы кивнули.
Хорошо хоть, не глухие! Эльза собралась было потребовать одежду, но за дверью громыхнули тяжелые шаги, и слова застряли у сивиллы в горле.
— Кто там?!
Служанки посторонились. В дверь протиснулись два лысых здоровяка. Неясно, чего в них было больше — мышц или жира. Над поясами колыхались дородные животы, зато кожа на плечах и руках едва не лопалась от вздутых мускулов. Пыхтя и отдуваясь, здоровяки втащили в спальню лохань с водой, от которой шел пар, и удалились. Девицы захлопотали, откуда-то объявился кувшин с «птичьим» горлом, губки, мыльная паста. Эльза и моргнуть не успела, как оказалась в лохани, а ее уже намыливали и терли губками. Первая служанка попыталась снять диадему…
— Нет! — Эльза вцепилась в украшение. — Не тронь!
Служанки закивали, и Эльза успокоилась. Блаженно закрыла глаза, отдавшись во власть хлопотавших вокруг нее близняшек. Рука с диадемой, зажатой в пальцах, свешивалась наружу, за край лохани. «Только бы не заснуть! Еще выроню ненароком…» Вряд ли, успокоила она себя. Вон, у принца в обморок упала, а не выпустила…
Размен!
Сонливость как ветром сдуло. Ногу принцу, скорее всего, уже ампутировали. Сейчас королю не терпится узнать, что получит принц в результате размена. Скоро его величество явится сюда… И ей снова придется лгать! Эльзу пробрала дрожь. Горячая вода показалась ледяной. Судьба дала ей отсрочку. Неделю, может, больше. Изменения требуют времени, королю это известно. Она будет лгать, что размен прошел удачно, что надо всего лишь обождать, провести ритуал закрепления; расчетливая обманщица, противная самой себе, она станет когтями выцарапывать час за часом, пока правда не откроется его величеству во всей неприглядности…
Неделя роскоши.
И в итоге — топор палача.
— Хватит! — велела она служанкам. — Я хочу одеться!

7.

Вошел мужчина, прекрасный как бог.
Камзол-пурпуэн из травчатой, расшитой золотом парчи. Короткий, до бедер, подбитый куницей плащ со стоячим воротником. На носках туфель — кружевные розетки с изумрудами. Шелковый берет лихо сбит на ухо, страусиные перья концами свесились за плечо. Прорези, буфы, галуны…
— Как спалось нашему сокровищу? — с улыбкой спросил король.
— Благодарю, ваше величество…
Ринальдо прошелся по спальне, нимало не смущаясь видом смятой постели. Подмигнул Эльзе, отчего девушку вогнало в краску. Чувствовалось, что король встал давно, и все свободное время посвятил красоте. Волосы Ринальдо блестели от помады. Кончики тщательно подстриженных усов щегольски загибались вверх. На подбородке темнел узкий клинышек бороды. Сам великий Митра не отыскал бы в облике его величества черты того безумца, который вчера бил Эльзу по лицу, а потом, умоляя о чуде, волочился за ней по полу. Все прошло удачно, поняла сивилла. Лекари отняли мальчику ногу, принц жив. Августейший отец уверен в благополучном размене…
— Наше сокровище довольно?
— Ваше величество слишком добры ко мне. Я — простая девушка…
— Нет! — в притворном ужасе вскричал король. — Простая? Наше сокровище не имеет цены! Предложи нам Махмуд Равийский свою казну до последней монетки, и гарем впридачу, в обмен на вас… Мы рассмеемся в лицо султану! Мы скажем ему: «Царственный брат мой! У каждого государя…» Впрочем, это пустяки. Наше сокровище не должно беспокоиться тем, что мы скажем Махмуду. От этого вянут губки и портится цвет лица…
Схватив подушку, еще не до конца остывшую после сна, король с силой втянул ноздрями запах Эльзы. Верхняя губа Ринальдо вздернулась в усмешке, обнажив крепкие, белые зубы. Он швырнул подушку обратно, словно строптивую любовницу. Король чего-то ждал. «Чего? — недоумевала сивилла. — Как он сказал? Наше сокровище не должно беспокоиться…»
— Как здоровье его высочества?
Эльза спрашивала, повинуясь странному наитию, и угадала.
— Великолепно! — Ринальдо отвесил сивилле церемонный поклон, словно Эльза была здесь королевой, а он — шутом. — О лучшем трудно и помыслить! Как говорится, вашими молитвами…
— Ампутация прошла успешно?
— Ампутация? — изумился король. — О чем вы?
— Ну как же? Нога принца…
Король задумчиво изучал Эльзу. Под его взглядом девушка чувствовала себя голой. Словно и не было служанок-близнецов, принесших ей платье и туфли, шитые бисером; словно она до сих пор сидела в лохани, а его величество, взявшись за край, ощупывал ее взглядом. Так опытная сводня щупает грудь девчонке из провинции, прикидывая, кому ее лучше будет предложить.
— Обе ноги принца пребывают в добром здравии, — наконец сказал Ринальдо. — Вы что, не знали? Мы полагали, вам известны все обстоятельства…
— Я…
— Выходит, мы первыми сообщили вам добрую весть?
— Принц здоров? — забыв о приличиях, Эльза кинулась к королю, упала перед ним на колени. — Принц не стал калекой? О светлая Иштар, благодарю тебя…
Ринальдо сел на кровать.
— Забавно, — протянув руку, он кончиками пальцев погладил Эльзу по больной щеке. Прикосновение к струпу было неприятным. — Вы спасли нашего мальчика, и теперь изумляетесь результату… Это что, первый размен такого рода?
— Я…
— Вы вернули принцу здоровье, — размышлял король, мрачнея с каждым словом. — Мы требовали разменять искалеченную ногу на мудрость или мощь. Вы твердили, что не в силах этого сделать. Потом вы согласились, и принц выздоровел. Лекари сходят с ума, теряются в догадках. Принц цел и невредим, если не считать малого фрагмента памяти — одни сутки, может, чуть больше. Наш мальчик забыл проклятую охоту. Мелкий, необременительный пустячок…
Его рука вновь метнулась вперед. Пальцы сжались на горле Эльзы:
— Ты разменяла память на ногу?!
— Я… — она задыхалась.
— Ты! Почему ты не сказала нам?!
— …убьете… меня!..
— Дрянь! Ты скрыла от нас… О, прости!
Хватка ослабла. Кашляя, Эльза упала на ковер. Голова шла кругом, каждый глоток воздуха был подарком судьбы. Наклонившись вперед, король следил за сивиллой. Лицо Ринальдо выражало самое искреннее раскаяние.
— Мы поторопились. Мы разгневались, узнав, что наше сокровище скрыло от нас правду. Терпеть не можем лгунов и лицемеров! Мы желаем, чтобы нам всегда говорили правду, как бы она ни была отвратительна…
Лучше бы я умерла, думала Эльза. Принц жив, а я хочу умереть. Сдохнуть под забором, или под топором палача. Присоединиться к теням моих сестер. Моих заблудших, моих безмозглых сестер. Оказывается, Янтарный грот умеет просто спасать. Где бы он ни находился, в скале, в диадеме, или в моем воображении — он способен лечить телесные недуги. Жалкий обрывок памяти за ногу его высочества! Зачем же мы резали? Зачем грот показывал нам ужасный, мучительный размен: слепоту на острый нюх, колченогость на силу мышц? Мы не умели верно спрашивать. Иначе бы в обители исцеляли безнадежных, а не калечили здоровых. Неужели король был прав, и погромщики были правы, когда обрушились на обитель? Светлая Иштар, прости глупых…
— Наше сокровище заслуживает награды. Чего вы хотите?
— Смерти!
Король не удивился.
— Мы раздумывали над таким вариантом. Нет, это будет неразумно. Мы имеем в виду, неразумно с нашей стороны. Чего заслуживают сокровища? Алмазы, золото, драгоценности? Их прячут под замок, и ставят стражу. Вы заслуживаете тюрьмы, милочка. Это единственно верное решение. Посмотрите вокруг, — широким жестом Ринальдо обвел спальню. — Нравится?
И, не дождавшись ответа, продолжил:
— Ваша тюрьма будет стократ роскошней. И гораздо просторней. Мы отведем вам под темницу целый замок. Где-нибудь в труднодоступных, малонаселенных местах. Подыщем чудесного тюремщика: знатного, не слишком старого, а главное, всецело преданного нашему величеству. Он возьмет вас в жены. Подарит титул, который ваши дети получат в наследство. Он будет вас холить и лелеять, исполняя любые прихоти. Впрочем, не любые. Вряд ли вы сможете выезжать за пределы замка — или принимать гостей. В остальном наше сокровище не будет знать отказа. Если мы умрем раньше вас, вы перейдете в наследство к нашему сыну. Когда Альберт подрастет, мы поведаем ему, какова ваша истинная ценность…
Король встал:
— Скажите: «Благодарю вас, государь!»
— Благодарю вас, государь, — повторила Эльза.
Скорчившись у ног Ринальдо, она не понимала, что говорит.

8.

Вульма разбудил голод.
В брюхе ворчал зверь. Царапался, требовал куска парного мяса. Кишки обратились в змей. Кубло извивалось, как в брачную пору, стреляя раздвоенными язычками. Время от времени особо вредная гадюка запускала клыки в нежные Вульмовы потроха. При одной мысли о краюхе ржаного хлеба, густо посыпанной солью, во рту копилась слюна. А если вообразить холодную телятину с хреном…
Чертыхаясь вполголоса, Вульм сел на кровати. Напротив, на своем ложе, свесив на грудь лохматую голову, сидел Натан. Храпел, как бес, сукин сын. В щель между шторами тыкалась луна, заливала парня млечным соком. Вчера, после того, как увезли сивиллу, изменник словно с цепи сорвался. Носился по башне, топоча хуже дикого табуна. Рыдал, бранился; лупил кулачищами в стены. Кто б ни строил башню Инес ди Сальваре, каменщики или демоны — хвала Митре, они постарались на совесть. Кое-где с крюков сорвались гобелены, в кабинете рухнули две полки, а так — ничего. Вульм нянькой таскался за бугаем. Выслушивал проклятия: смешные, детские. Отмалчивался в ответ на призывы немедленно кинуться на штурм королевского дворца. Глотал обвинения в трусости; прятал руки за спину, чтобы, упаси Иштар, не садануть изменника сковородой промеж рогов — для вразумления.
Он и забыл, что Натан — совсем еще мальчишка. Сосунок, свирепая зелень. Рядом с горой мускулов, в которую превратился бедняга, мудрец из мудрецов — и тот забудет, с кем имеет дело… Ожидая, пока к парню вернется разум — или в башню вернется Циклоп, единственный, способный угомонить буяна — Вульм вспоминал себя-тринадцатилетнего. Сироту, бродягу, младшего из шайки Коллена Шармаля по кличке Ухарь. Это Ухарь, подобрав в лесу еле живого, покрытого коростой щенка, подарил ему свой нож. Вульм на всю жизнь запомнил: наборная рукоять из колец кожи, бритвенно-острое лезвие… Когда Ухарь закачался на виселице, юный Вульм, стоя в толпе зевак, орал вместе со всеми: «Да здравствует правосудие!» Позже судью, огласившего приговор Коллену Шармалю, смутьяну и злодею, нашли у дверей борделя, куда судья частенько захаживал. Под ребром покойника торчал памятный ножик, а ко лбу кровью была приклеена записка: «Правосудию от волка». Ухарь звал его волчонком; волком Вульм тогда назвал себя впервые.
Подарить Натану нож? На кой ему нож, еще порежется! Подарить дубину? И пусть берет дворец приступом…
С возвращением Циклопа легче не стало. Сын Черной Вдовы заявился в башню пьяным вдрабадан. Перед тем он еле держался в седле, при каждом удобном случае норовя свалиться на землю. Симон был вынужден всю дорогу идти пешком, рядом с пони, придерживая спутника. Вконец измученный, маг даже не выслушал до конца сбивчивый рассказ Натана про визит короля и похищение сивиллы. Отмахнувшись от изменника, старец убрел отдыхать. Циклоп же затребовал еще вина, сблевал — и сказал, что все сивиллы на свете могут провалиться в ад, где им самое место, а лично он приляжет вздремнуть в спальне Красотки.
С этой минуты Натана как подменили. Мрачный, злой, он бросил стенать и засел у окна, о чем-то размышляя. Меж бровями парня залегла неприятная складка. Откровенно говоря, Вульм предпочел бы вопли и беготню. Новый изменник слегка пугал его. Он не знал, чего ждать от такого Натана. За ужином бугай жевал молча, уткнувшись взглядом в миску. Все попытки разговорить дурака провалились — парень словно язык проглотил. В комнате, отведенной им для ночлега, он сел на кровать, не раздеваясь — и просидел так, пока Вульма не сморил сон.
Вон, до сих пор сидит, громила.
От дурных воспоминаний голод вспыхнул с новой силой. Сунув ноги в сапоги, стоявшие у окна, Вульм прошлепал на кухню. Разжигать печь не было ни времени, ни охоты. Из котла он выгреб остатки каши — липкие комья с темными прожилками жареного лука. Нашел хлеб, соль; очистил две ядреные луковицы. Запихивая снедь в себя, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, Вульм ощущал, как беспокойство охватывает его с новой силой. Голод лишь подтверждал то, о чем говорило чутье: близились перемены, и вряд ли к лучшему. Вульму всегда хотелось есть по ночам, когда впереди маячили неприятности. Кишки сворачивались в узлы двадцать лет назад, в тени скал Шаннурана, где Вульм заночевал, чтобы на следующий день спуститься под землю за Оком Митры. Изо рта текла слюна, а желудок сводило спазмами, когда позже они с великаном-северянином Хродгаром встали лагерем в нагорьях Су-Хейль, близ Пальца Хатон-Идура, намереваясь завтра днем выйдти к Пещере Смеющегося Дракона. Сосало под ложечкой в лесу графства Деларен, под проливным дождем — припасы кончились, и Вульм, помнится, утешал себя тем, что скоро дом, жаркий очаг, и Мари ждет отца с котелком жаркого из кролика… Впервые же Вульм познакомился с незваным гостем-голодом давным-давно, когда еще был желторотым волчонком, а не Вульмом из Сегентарры. Тайком, давясь, он жевал вяленую конину, жесткую и вонючую, украденную у кого-то из приятелей по шайке — а на рассвете узнал, что Ухаря взяли тепленьким, на мельничихе Асе, по доносу ревнивца-мельника.
Каша лежала в брюхе грудой влажной земли. От лука горело во рту. Вульм набрал в кружку воды, сделал глоток — и, закашлявшись, выплюнул все обратно, едва в кухню влетел шустрый воробей. Магическая преграда, с легкостью препятствующая зимнему ветру, не стала помехой для птицы. Сделав пару кругов под потолком, воробей сел на стол, прямо на луковую шелуху. Склевал горку хлебных крошек, сверкнул на Вульма черной бусиной глаза.
— Свободен, — сказал воробей мужским, низким голосом. — Я больше не нуждаюсь в твоих услугах. Деньги оставь себе. И вот еще…
Он встопорщил перья, хлопнул крыльями.
— Уходи из башни, волк. А лучше, из города…
— Это угроза? — спросил Вульм.
— Это добрый совет.
Подпрыгнув, воробей рассыпался щепотью заячьего меха.
Ладонью Вульм сгреб все в помойное ведро — крошки, шелуху, останки воробья. Надо уходить, подумал он. Что я здесь забыл? Припоздаешь, и заставят дворцы штурмовать… Отвечая его мыслям, сверху раздался дикий крик Циклопа. Так вопят, если в ляжку вцепился бешеный пес. Проклиная свою дурость, Вульм кинулся прочь из кухни. Бегом, по ступеням, забыв про больную ногу, крепко сжав в кулаке тесак для разделки мяса — вихрем он одолел лестницу и ворвался в спальню к Циклопу. Сердце колотилось так, словно хотело проломить клетку ребер. В колено забили ржавый гвоздь. Доведись Вульму с кем-то драться, проще было бы зарезаться самому. По счастью, никого, кроме Циклопа, в спальне не обнаружилось. В ночной рубахе до пят, дрожа всем телом, сын Черной Вдовы стоял у кровати на коленях. В левой руке он держал зажженную свечу, а правой тянулся к массивному перстню, валявшемуся перед ним на полу. Едва пальцы Циклопа подбирались к перстню ближе, чем на пядь, воздух начинал слабо искрить. Похоже, минуту назад перстень шарахнул Циклопа молнией, когда тот надумал взять украшение.
— Он!.. он ударил меня…
— Чей это перстень? — спросили за спиной Вульма.
— Газаль-руза…
Отстранив Вульма, в спальню вошел Симон Остихарос. Старец был голым, если не считать полотенца, обернутого вокруг чресел. Колодезным журавлем маг воздвигся над перстнем, изучая опасную драгоценность.
— Я… — бормотал Циклоп. — Я хотел…
— Ничего не трогай, — предупредил старец.
— Я…
— Я имею в виду магические предметы. Остальное можешь брать без помех. Вульм, предупреди Натана. К вам это тоже относится.
— Что происходит? — прохрипел Циклоп.
Симон пожал плечами:
— Дни Наследования.
— Что?!
— Амброз объявил Дни Наследования. Простое  имущество Инес безопасно. Зато все прочее  имущество… Оно должно оставаться на своих местах, пока не выяснятся новые хозяева. Перстень Газаль-руза — ты брал его в настройку от лица Красотки?
— Да…
— Никто, кроме Газаля, теперь не сумеет взять его.
— Даже ты?
— Я, пожалуй, смог бы. Но тогда Злой Газаль сразу узнал бы, что Симон Пламенный вздумал его обокрасть. Зачем мне эта забота?
Циклоп с трудом поднялся на ноги. С опаской потрогал камень у себя во лбу. Нет, Око Митры не искрило, и молниями не швырялось.
— Полагаю, — заметил Симон, вытирая ладонью мокрую от пота лысину, — ты можешь трогать его без боязни. Вы слишком давно срослись. Это нам не следует рисковать. Видишь?
Старец потянулся к голове Циклопа — и отдернул руку, когда в «третьем глазе» зажглись кровавые огоньки, а сам Циклоп, застонав от боли, сжал ладонями виски.
— Это чудовищно! — вскрикнул сын Черной Вдовы.
И со вздохом поправился:
— Нет, неправда. Чудовища всегда были добры ко мне.

Эпилог

Ветхое рядно туч зияло прорехами. Сквозь одну, похожую на отпечаток детской ладони, сияла луна — мертвое солнце ночи. В других перемигивались звезды, колючие, как шипы терновника. Казалось, боги решили укрыть от людей россыпи запретных сокровищ, да так и не нашли хорошей, целой мешковины — набросили, что попалось под руку. Золоченый лик луны блистал холодно и ясно, пробуждая в сердце безотчетную тоску. От смутных предчувствий по земле, укрытой пуховым одеялом, волнами пробегал озноб, жуткий и сладкий. Башня покойной Инес ди Сальваре гномоном-исполином высилась средь заснеженных полей. Черная, противоестественно длинная тень от нее ползла по искрящейся целине, приближаясь к загадочной отметке, укрытой от глаз под зимним саваном. Онемев, притихли в страхе дома предместий. Ни огонька в окнах; не скрипнет снег под ногой припозднившегося гуляки, не взбрехнет спросонья хозяйский пес. Безмолвствовала темная громада Тер-Тесета, уповая на крепость стен и бдительность стражи. Караульщики — и те не осмеливались перекликиваться, опасаясь нарушить тишину, что объяла тварный мир.
Полнолуние.
Время оборотней и призраков.
Час духов бездны — и вечно голодных упырей.
Задвинь до отказа крепкий засов, привесь на дверь венок-оберег из омелы и остролиста, проверь щеколды на окнах. Да не забудь перед сном вознести от всего сердца молитву Митре! Не сунешься сдуру на улицу — глядишь, и пройдет беда стороной…
Надсадный скрип петель был подобен ржавому грому. Темная фигура, возникнув в дверях, заставила отшатнуться саму ночь. Луна спустилась пониже, торопясь увидеть смельчака, отважившегося покинуть надежное укрытие. Выйдя из тени башни, Циклоп угрюмо воззрился в небо — и смотрел до тех пор, пока луна, смутившись, не накинула вуаль облачной дымки.
— Вернись! — пробормотал Циклоп. — Посвети мне…
Луна задумалась. Медля сбросить вуаль, она в то же время не спешила целиком скрыться за облаками. Вокруг желтого диска разрастался призрачный, мерцающий ореол. Вздохнув, Циклоп вскинул на плечо заступ и двинулся в обход башни. Через десять шагов расчищенный участок закончился, и он выше колена провалился в снег, с хрустом проломив твердую корку наста. Шепча проклятия, Циклоп продолжил путь, оставляя за собой в сугробах, наметенных ветром, глубокую борозду. Вскоре он добрался до дворика, обрамленного створками «раковины». Белая от мороза нимфа больше обычного походила на надгробье. Памятник с кувшином в руке, из которого вытекли, застыв ломкими сосульками, последние капли жизни. Резной палисад вокруг цветника, спящего до весны — кладбищенская оградка. А вот и могильный холм. Тень от стены разрезала его надвое. Девственная белизна, серебром блестевшая в лунном свете — и угольная чернота.
Жизнь не бывает черно-белой, подумал Циклоп.
Только смерть.
Он постоял, собираясь — с силами? с духом? — и направился к холмику. Присел на корточки, отложив в сторону заступ; попытался руками в грубых рукавицах очистить холм от снега. Дело шло туго: наст, на диво толстый и крепкий в этом месте, сопротивлялся до последнего. Когда же Циклоп наконец пробил упрямую корку, рыхлый снег, прятавшийся под ней, сразу набился ему в рукавицы. Щербатый край наста расцарапал оголившиеся запястья; на снег упали темные, дымящиеся капли крови. Циклоп замер. Ему померещился стон, донесшийся из-под земли. Кровь на могиле… Кровавая жертва? Не совершил ли он невольно какой-нибудь ужасный ритуал? Сейчас мертвая Инес восстанет… Он обругал себя за детские страхи. В некромантии нет места случаю, говорила Красотка. Иначе мертвецы уже толпами бродили бы по земле. На всякий случай Циклоп прислушался. Стон повторился: ветер? эхо волчьего воя? В любом случае, звук прилетел издалека. Земля безмолвствовала. Красотка покоилась в своей могиле, и не подавала признаков жизни.
По крайней мере, пока.
Языком, по-собачьи, Циклоп зализал царапины на запястьях. Поднявшись на ноги, взялся за заступ. Вскрыв хрусткий «панцирь», он за пять минут расчистил холм. Из-под савана проступила черная, смерзшаяся земля. Циклоп с размаху ударил по ней заступом. Втайне он ждал, что сейчас из могилы раздастся крик боли. Но в ответ земля лишь зазвенела, как камень, и не поддалась.
Циклоп бил, не переставая. Пот градом катился по его лицу. Из-под заступа летели мерзлые комья. Эхо ударов плясало вокруг. Земля противилась, не желая упускать добычу. Шагов за спиной Циклоп не услышал. Лишь когда на могилу упала корявая, бесформенная тень, он обернулся. У фонтана, переминаясь с ноги на ногу, стоял Натан. Огромный, сутулый, в мешковатых штанах, в кожухе на голое тело, парень смотрел на мрачный холм, расцарапанный сталью заступа. Хмурился, сопел, шумно извергая из ноздрей сизый пар. Потом, не говоря ни слова, развернулся и ушел обратно в башню. Циклоп продолжил долбить землю. Вскоре за спиной его заскрипел снег, и Натан, принеся из кладовки лом, включился в работу.
Вдвоем дело пошло лучше. Циклоп отбрасывал в сторону комья, похожие на осколки гранита — и снова бил, как заведенный. Шапка свалилась с его головы; он пнул ногой, и шапка отлетела к палисаду. Во лбу Циклопа, не скрытая под повязкой, еле заметно мерцала вторая, маленькая луна — тусклый огонек в облаках из вен, готовых лопнуть в любой миг. Натан пыхтел, крякал; от могучих ударов изменника земля трескалась перекаленной в печи глиной. Оставалось загадкой, как лом Натана еще не согнулся. Оба землекопа взмокли, от разгоряченных тел валил пар. Едкий пот затекал Циклопу в глаза; от слез он ничего не видел.
— Что вы затеяли?
Вульм подошел тихо, как зверь. В отличие от Натана, сегентаррец был полностью одет и при оружии. Мало ли, кто тут поднял шум среди ночи? Судя по лицу Вульма, он ожидал чего угодно, но только не этого.
— Что делаете, спрашиваю?
Ему не ответили. Вульм хотел спросить что-то еще, даже открыл рот, но безнадежно махнул рукой — и, как перед ним Натан, ушел в башню. Вернулся он без меча и кинжалов, зато с увесистым кайлом на короткой, отполированной чужими ладонями рукояти.
— Ну-ка, подвинься…
От первого же удара земля взорвалась фонтаном осколков. Вульм ударил снова, и еще — взламывая могильный холм, как когда-то, в прошлой жизни, взламывал гробницы и склепы, тайники и реликварии. Бывший охотник за сокровищами умел орудовать не только мечом.
— Выгребай за мной, — велел он Циклопу. — Всему-то вас учить надо…
Вульм замолчал, сосредоточившись на работе. Он бил с силой, но размеренно, чуть приседая на полусогнутых ногах — берег поясницу. Больное колено, хвала Митре, согласилось потерпеть с жалобами до завтра. Старик, жесткий как ремень, мужчина с лицом, изборожденным морщинами, и парень, похожий на быка, усердно трудились, разрывая могилу недавно умершей женщины. Казалось, их снедает противоестественная страсть. Окажись здесь Вазак, ученик Талела Черного — о, толстяк-некромант сразу бы понял и вполне разделил их устремления!
И ошибся бы, как никогда.
С внезапной легкостью кайло на локоть ушло в землю, вдруг сделавшуюся рыхлой и податливой. Градом брызнули влажные, липкие комья. Лом увяз до середины. Земля парила, оттаивая — впору было поверить, что в окрестностях Тер-Тесета наступила весна. Еще один взмах заступа, и в рытвине показался край грязной ткани.
— Осторожней…
Циклоп опустился на четвереньки, руками разгребая землю — и вдруг замер. Медленно поднял голову, вжав затылок в плечи; уперся взглядом в башню. На балконе третьего этажа стоял Симон Остихарос. Воздух вокруг мага ощутимо дрожал, стекая вниз жаркими струями. Сразу стало ясно, откуда взялась нелепая весна.
— Ты не тронешь ее и пальцем, Симон! — сын Черной Вдовы вскочил на ноги. — Она умерла, и тело ее не достанется никому! Слышишь? Никому!
Голос Циклопа налился силой, эхом отразился от стен. Симон молчал. Горячий воздух все так же струился от мага на могилу.
— Мне плевать на Амброза! Ему нужно тело Инес, чтобы обвинить нас в ее смерти. Тебе нужно ее тело, чтобы спасти меня. Вы оба ничего не получите! Хвала Митре, что я — не маг! Триста раз хвала! Иначе я тоже захотел бы воспользоваться…
Он закашлялся.
— Все вы одинаковы! Вы, маги! Для вас труп — разменная монета. Козырь в игре! Погубить, спасти — какая разница?! Хочешь защитить меня с помощью Инес? Записаться в опекуны к нетленной покойнице? На, выкуси! — Циклоп ткнул кукишем в лицо магу, расхохотавшись, как безумец. — Труп не щит! Я не позволю тебе закрывать меня ее телом! Инес ушла, и хватит об этом. Я сожгу ее останки. Пусть покоится с миром…
— Твой выбор, — кивнул Симон. — Я его принимаю.
Когда Циклоп вытаскивал тело из могилы, под саваном явственно прошла дрожь. Останки шевелились. Мертвая плоть изменялась, выпирая из-под расползающейся ткани мослами новых, чудовищных суставов, вспучиваясь и опадая. Издав утробный звук, Натан бросился прочь, отбежал к фонтану — и там парня вывернуло. У Вульма дергалась щека; он отвернулся, сглатывая. Циклоп бережно уложил содрогающееся в конвульсиях тело под яблоню — туда, где снег оставался чистым. Рванув саван, открыл лицо покойницы — бледное, восковое. Лицо мертвой женщины, которого не коснулись ужасные изменения. Глаза Инес были открыты. Ни малейшей искры жизни не горело в них. Инес ди Сальваре умерла. Осталось прекратить мучения ее бренного, ее несчастного тела.
— Несите дрова…
Натан с готовностью бросился исполнять приказ. Парень был готов бежать хоть на край света, таскать что угодно, хоть горы — лишь бы не видеть шевелящейся покойницы. Его остановил голос Симона:
— Не нужно дров. Я сам…
Циклоп хотел возразить. Сказать, что это его решение, и в случае суда — его вина. Пусть Амброз решит, что слуга-предатель хотел избавиться от улики! Пусть думает, что угодно! Он, Циклоп, готов ответить… Готов или нет, но сын Черной Вдовы не успел произнести ни слова. И едва успел отшатнуться. Тело Красотки вспыхнуло ослепительным пламенем. Во дворике сделалось светло, как днем. Циклопу почудилось: на миг в рукотворном пекле возникла прежняя Инес — такая, какой была Красотка раньше, прежде чем начались изменения, будь они прокляты… Он зажмурился, а когда вновь открыл глаза, все было кончено. Снег паром извергся в небеса; на выжженной земле остывала кучка пепла. Кроме этого пепла, легкого, как тополиный пух, от тела Инес ди Сальваре не осталось ничего.
У Циклопа отчаянно чесался лоб. Не человеческая плоть, кожа и вздувшиеся жилы — нет, свербело Око Митры. Циклоп знал, что это — иллюзия, плод возбуждения. Камень лишен чувствительности. Но знание никак не помогало ему избавиться от зуда.
Если бы сын Черной Вдовы имел под рукой зеркало, он бы увидел: «третий глаз» сменил цвет, из млечного опала превратившись в сероватый кремень.

* * *

За окном занимался рассвет. Тучи бежали в смятении, и горизонт на востоке окрасила алая полоса. Выше она пылала жемчужным сиянием, перетекая в бледную, выцветшую голубизну. Там, за небокраем, полыхал огромный погребальный костер, на котором дотла сгорало «вчера», спеша уступить место «сегодня».
Они сидели в кабинете на первом этаже башни. Заснуть никто и не пытался. Травяной настой в кружках успел остыть, и теперь горчил, растеряв духовитую пряность. Лишь у Симона над кружкой поднимался слабый парок. Обмякнув в кресле, старец глядел в стену, думая о чем-то своем. Казалось, стена вот-вот задымится.
Циклоп бродил из угла в угол. Это длилось целую вечность. На ходу он взял с каминной полки кристалл темно-фиолетового цвета, и продолжил движение, вертя кристалл в пальцах. Слабая, едва слышимая, кабинет наполнила мелодия тростниковой флейты. Она вилась поземкой, шуршала отзвуком живого дыхания, опираясь на нежное журчание арфы…
— Не трогай! — запоздало рявкнул Симон.
Циклоп застыл на месте.
— Ты… — губы старого мага дрожали. — Ты взял…
Флейта. Арфа. Кристалл лежал на ладони Циклопа. Звучащий кристалл, наследие Красотки; то, до чего сейчас нельзя было дотрагиваться без риска вызвать молнию. Арфа. Флейта. Отблески фиалковых граней.
— Я… я забыл, — выдавил Циклоп. — Забыл, понимаешь?
Симон молчал, размышляя.
— Одно из двух, — наконец сказал он. — Либо нашлось завещание Красотки, и Дни Наследования отменены…
— Либо?! — не выдержал Циклоп.
Симон вздохнул. Он сам не решался поверить в то, что сейчас произнесет.
— Либо Красотка все еще жива.
Маг потянулся к кристаллу — и едва успел отдернуть руку в последний момент. Воздух между сгустком музыки и пальцами старца рассыпался снопами искр, намекая на молнию.

Конец первой книги